Тут евнух осекся, вспомнив, что госпожа гневается, когда он непочтительно отзывается о ее единоверцах. Но Джоанна спросила вполне миролюбиво:

– Так как же Мариам Триполийская? Она там? Во дворце Саладина?

– Да, она там, как и некоторые из женщин султанского гарема. Мариам – христианка и умолила своего повелителя привезти ее в Эль-Кудс, где она может молиться в пустой гробнице пророка Исы.

– Я бы хотела с ней встретиться! – решительно произнесла Джоанна.

Но евнух только замахал руками. Нет, это невозможно. Ведь сеньора Джованна родственница Ричарда Плантагенета, о ее присутствии в Иерусалиме никто не должен знать.

Но Джоанна настаивала. Кто знает, возможно, однажды ей пригодится помощь христианки Мариам. Поэтому она сняла с руки перстень с карбункулом, подарок аль-Адиля, и с улыбкой протянула его евнуху. Тот промолчал, покосился на Адибу и отрицательно покачал головой.

Но именно к этой женщине обратилась после его ухода англичанка.

– Надеюсь, этот перстень пригодится тебе, Адибахатун. Ты слышала мою просьбу, и ты достаточно хорошо знаешь язык франков, чтобы понять ее.

Она уронила перстень к ногам женщины и, пока та мялась, не решаясь его поднять, неспешно удалилась в опочивальню.

Адиба все же взяла перстень, но в последующие дни ни словом не обмолвилась, что выполнит просьбу госпожи. Ну и пусть. В любом случае Джоанне следовало расположить к себе женщину.

Пока же Джоанна проводила дни в гареме и гадала, что ныне происходит в стане крестоносцев. Ее армянки имели право покидать дворец Давида, и Джоанна не упускала возможности послать то одну из них, то другую узнать, какие вести в Иерусалиме. Джоанна считала дни, гадая, стало ли уже известно о том, что происходит у крестоносцев, узнали ли они о подмене Иоанны Плантагенет?

Состоялся ли совет войска? Как отреагировал на происшедшее Ричард?

Она молилась у распятия, а ее мусульманские прислужницы, едва раздавался крик муэдзина, накрывались вуалями и били поклоны, совершая намаз. В эти минуты все они становились на редкость серьезными, но едва молитва заканчивалась, как женщины опять щебетали, окружали госпожу, танцевали перед ней, умащивали ее благовониями, украшали и наряжали, пели для нее, играли на флейтах или ребабе [57] . Джоанна попросила и ее научить пользоваться этим инструментом и, освоив игру, однажды, удерживая ребаб на коленях и выводя мелодию смычком, запела:

Ее рука со смычком упала, глаза затуманились. Некогда она пела эту песню для своего загадочного любовника Мартина. О, где он сейчас? Кто он? Госпитальер ли, взявшийся помочь евреям, как сам уверял? Лазутчик ли султана, как решил ее брат? Если последнее верно, то и он может оказаться в Иерусалиме. О, если бы он узнал, что Джоанна тут! Если бы пришел и спас ее! И тогда бы она ему призналась, что носит под сердцем его дитя. После этого Мартин никогда бы не оставил ее, какие бы преграды ни стояли у них на пути. Ведь было в их отношениях нечто такое, что заставляло молодую женщину верить – она любима этим странным таинственным воином. И Джоанна размечталась, не обращая внимания на показывающих ей новые ткани и украшения служанок.

Возвращались ее армянки всегда с одним сообщением: известий нет. Хотя как-то Даниэла и поведала, что по Иерусалиму ходят слухи о том, что брат султана привез в свой гарем красивую христианку. Это вызвало любопытство, но не сильное, ведь аль-Адиль известен своим пристрастием к женщинам, а франкские ли это красавицы, гречанки или черкешенки – это только его дело.

Стала часто отлучаться из дворца Давида и Адиба. Даниэла даже ворчала порой по этому поводу:

– Опять где-то шатается эта рыжая бабища. Ваши багдадские румяна уже заканчиваются, мадам, а я не знаю, где можно приобрести новые. Мне надо сообщить об этом Адибе, да только где ее носит?

Джоанна догадывалась, что Адиба пытается исполнить ее приказ. Но сейчас куда более ее беспокоило другое: завершился пост рамадан, и теперь, когда мусульмане отгуляют свой праздник разговения Ураза-байрам, аль-Адиль придет к ней, чтобы заключить брак. О, пусть к тому времени уже прибудут вести из Яффы! Пусть Ричард потребует вернуть ему родственницу!

Как-то, когда Адиба пришла особенно поздно, евнух Фазиль принялся ее отчитывать. Но женщина невозмутимо ответила, что ходила в гости к подруге, – ведь в дни праздника Ураза-байрам даже служанкам гарема позволительно посещать родных и вкушать праздничные блюда. И уже позже, расчесывая перед сном длинные волосы Джоанны, Адиба тихо шепнула, что ей удалось переговорить с христианкой Мариам. Та заинтересована встретиться с новой женщиной аль-Адиля, и завтра Адиба проведет ее сюда под покрывалом одной из прислужниц Джоанны.

Христианская наложница Саладина появилась лишь после полудня. Адиба под разными предлогами услала служанок, и, когда Мариам вошла в покои, там никого не было. Только тогда она скинула покрывало, и женщины с интересом стали рассматривать друг друга. Джоанна отметила, что некогда дочь графа Триполийского была очень хороша собой: большие карие глаза, но при этом очень светлые, с золотистым оттенком волосы, роскошными кудрями ниспадавшие из-под голубого шелкового тюрбана. Однако спокойная, сытая жизнь в гареме привела к тому, что красавица очень располнела, ее второй подбородок плавно переходил в оплывшую шею, а пышность тела не могли скрыть даже плотно облегавшие шелка цвета ночи. Черты лица ее тоже огрубели, под глазами обозначились легкие мешки, но сами глаза, красиво подведенные до самых висков, были выразительными, а ярко накрашенные губы улыбались.