Синан неожиданно рассмеялся. Странный это был смех – тихий и шуршащий, будто звук уползающей по камням змеи.

– Далиль всегда превозносил твой ум и смекалку, Тень, но ты оказался глуп, как всякий влюбленный. Посвататься к дочери еврея! Разве ты не понимал, что Ашер никогда на такое не пойдет? Ибо в детстве ты был крещен и в его глазах оставался назареянином, а нет ничего более разного и противоборствующего, чем эти две религии – христианство и иудаизм! У вас разные вероучения, обычаи, языки и календари. Когда у христиан пост – у евреев праздник, то, что едите вы, вызывает у них отторжение и наоборот. Евреи считают христиан нечистыми и опасаются, что даже очистительная сила их ритуалов может быть потеряна только потому, что к ним всего лишь приблизился пожиратель свинины. И это не считая того, что брачные узы между вами очень сурово наказываются обеими сторонами.

«Он старается, чтобы я окончательно возненавидел Ашера», – подумал Мартин. Будто такое было еще возможно! И все же Синану явно необходимо, чтобы проживший столько лет под влиянием Ашера бен Соломона Тень ни на миг не сомневался, что еврей его враг.

Мартин решился сказать:

– Но ведь я не христианин. Я никогда не молился в церквях, не носил на себе знак распятия, к тому же я готов был принять иудейство. Я так и сказал Ашеру.

– Тебе это сильно помогло? О, глупец, да если желаешь знать, Ашер всегда считал тебя только прирученным хищником, и он изначально условился, что, если ты не будешь покорен, он тут же вернет тебя в Масиаф. Я знал, что так и случится, знал, что однажды ты вернешься и станешь служить мне.

– И для этого приставили ко мне Сабира?

– Ты дерзок! Мои решения никому не полагается обсуждать.

Мартин тут же поспешил склониться. От курившегося в кальяне подле Старца Горы гашиша у него слегка кружилась голова. Синан не сводил с него взгляда, и это оказалось неприятнее, чем Мартин предполагал. Но он понимал и то, что этот человек намеренно окружает себя тайной: обычно люди спокойно относятся к тому, что им привычно, а все непонятное стремятся наделить сверхъестественным смыслом. Синан желал быть тайной для пленника, ему надо было одурманить его.

– Ашер был прав насчет тебя в одном: ты – хищник! И твое появление здесь, когда ты обнажил клыки и стал убивать, подтвердило, что он не ошибся. Так что же заставило тебя смириться, Тень? Ты хочешь жить? О, я знаю, что люди так поклоняются своей телесной оболочке, что забывают о свете собственной души и ее вечной жизни.

А только я могу дать этот свет. Даже для тебя, Тень. – Ашер говорил иначе.

– Ашер много лгал, чтобы держать тебя, своего ручного волка, на привязи. И что теперь ты чувствуешь к нему?

– Я хотел бы его убить.

– Только ли его? Учти, Тень, если ты будешь служить мне, для тебя не будет ничего невозможного.

– Мне нужно знать, что меня больше не предадут. Вы ведь помните, как говорил мудрый Омар Хайям: «Я думаю, что лучше одиноким быть, чем жар души кому-нибудь дарить. Бесценный дар отдав кому попало, родного встретив, не сумеешь полюбить». Однако… если я пойму, что меня поняли и признали, я буду предан до конца!

Темный капюшон Старца Горы слегка опустился, на лицо Синана легла тень.

– Не скрою, я желал бы получить твою преданность, Тень. Однако тебя изломали, озлобили. Но знай: жизнь очень коротка, и всякое земное горе порой оборачивается вечным небесным блаженством! А все, что идет от Аллаха – великого, милосердного, всемогущего, да будет Его имя почитаемо до конца времен! – не может быть неправильным. И тебе надо было пройти это испытание, чтобы понять, с кем ты.

И вдруг почти зарычал:

– Смотри мне в глаза!

Мартин внутренне собрался. Сейчас он не должен ошибиться. Малейшая промашка – и он погиб.

Он вскинул свою обритую, как у раба, голову, взгляд его кристально чистых голубых глаз был тверд, но он постарался смотреть не в неподвижные провалы очей Старца Горы, а на его густые кустистые брови. Хочет ли Синан испытать, как действует на пленника-северянина его гипноз? Опасается ли, что сам не выдержит его взгляда, как было некогда? Заметит ли имам уловку Тени? В покое, освещенном только пробегающими по углям язычками пламени, было недостаточно света, дабы этот человек – а Синан был человеком, что бы он ни внушал своим последователям, – не заметил, что пленник играет с ним в его же игру. Что противостояние их взглядов и воли – всего лишь подделка и Тень не хочет ни подчиниться самому гипнозу, ни напугать того, кто считает себя великим властителем человеческих душ.

Это длилось довольно долго, не было слышно даже их дыхания, а потом Мартин стал медленно прикрывать глаза, сидел, слегка покачиваясь, голова его откинулась, так что обнажилось горло.

Кажется, Синан был удовлетворен.

– Что ты сейчас видишь, Тень? – спросил он глухим голосом.

– Я вижу пламя, – ответил Мартин, сам толком не понимая, какого ответа ждет от него имам.

Опять наступило долгое молчание, во время которого казавшийся неподвижным и расслабленным Мартин на деле испытывал сильнейшее напряжение. Если Синан хоть что-то заподозрит, то, не раздумывая ни секунды, ударит его одним из своих кинжалов. В ловкости этого зрелого исмаилита Мартин не сомневался.