Лаура отплевывалась и откашливалась; она едва могла дышать из-за жуткого запаха.

– Милорд терпеть не может ни блох, ни вшей, – с невозмутимым видом заявил Симонс и, взглянув на слуг, снова подал знак.

– Не надо больше! – Лаура дрожащей рукой откинула со лба мокрые волосы и с вызовом посмотрела на Симонса и слуг – казалось, эти молодцы слишком уж охотно выполняли распоряжение дворецкого.

Она промокла до нитки. Серое платье превратилось в черное и облепило все ее тело, даже чулки и туфли, которые она позаимствовала у одной из служанок, промокли насквозь. Глаза щипало, и на губах остался кислый привкус уксуса.

К тому же от нее ужасно пахло. Ни одна себя уважающая блоха или вошь не посмела бы сейчас совершить на нее набег.

– Довольно! – завопила она, когда вторая порция разбавленного уксуса обрушилась на ее голову.

Но похоже, слугам развлечение пришлось по вкусу. Лаура стиснула зубы, приготовившись к продолжению пытки. Она ожидала, что на нее снова обрушится поток воды, однако этого не произошло. Внезапно воцарилась тишина, и Лаура, чуть приоткрыв глаза, увидела склонившегося в поклоне Симонса. А все слуги замерли, виновато потупившись.

Лаура заморгала и подняла голову.

Позади Симонса возвышался некто широкоплечий. Он был весь в черном, даже лицо скрывала черная маска, и казалось, что это не человек, а изваяние. В кожаной маске оставались прорези для носа и для рта; один глаз был полностью закрыт черной кожей, а другой… Этот глаз существовал как бы сам по себе, и он смотрел на нее с каким-то странным выражением…

Алекс!

Итак, слухи подтвердились.

Он был в черных бриджах, заправленных в сапоги, в таком же черном жилете и в черной рубашке, украшенной черным шитьем; манжеты же, отделанные черным кружевом, были скреплены запонками из оникса. Его костюм выглядел весьма элегантно, однако Лаура прекрасно знала: этот человек совершенно не заботится об элегантности своего наряда, просто так уж у него все выходило – само собой. Но все-таки в глаза прежде всего бросалась маска – он носил ее, чтобы скрыть свое лицо от любопытствующих.

Ужасные слухи подтвердились. Джейн не раз говорила ей, что молодой граф изувечен на войне, что он отгородился от мира и никого не принимает не только потому, что скорбит о кончине отца и старшего брата, имелась и еще одна причина.

Однако ее не интересовала причина, по которой он стал отшельником. Она знала только одно: вот уже год все ее письма, написанные с таким тщанием, что рука, опускавшая их в конверт, дрожала, эти письма, надушенные ее, Лауры, духами, неизменно возвращаются к ней нераспечатанными. Он возвращал их без всяких объяснений, возвращал, не оставляя ей никакой надежды. И, если верить соседям, с тем же холодным безразличием он отказывался принимать своих старых друзей.

Вот поэтому она и решила надеть платье горничной, назваться именем своей няни и поискать в Хеддон-Холле место прислуги. Ее могли выставить за дверь, но Лаура надеялась, что этого не произойдет.

Итак, второй пункт плана также оказался выполненным – она встретилась с ним, но… Но не такой представлялась ей эта встреча. Воображение рисовало нечто более подходящее – какой-нибудь уголок зимнего сада, например. Она и подумать не могла, что предстанет перед ним вся мокрая…

И разумеется, не предполагала, что он может ее не узнать.

Но Алекс ее явно не узнавал. Если бы узнал, то не сумел бы этого скрыть. Конечно, она сейчас не очень-то походила на четырнадцатилетнюю девочку, когда-то виснувшую на рукаве его новенького мундира, но все же… Однако он окинул ее таким взглядом, будто видел впервые.

Прошло четыре года с тех пор, как она видела его в последний раз, но воспоминания о расставании были такими же яркими, как и на следующий день после его отъезда. Он всегда казался ей прекрасным, как юный бог, но никогда не был столь красив, как в тот день четыре года назад. Она помнила его улыбку – чуть приподнятые уголки рта и не слишком тщательно скрываемое выражение досады в глазах; он уже весь был там, в будущем, а она все не отпускала его. Его волосы, черные как вороново крыло, блестели под утренним солнцем, отливая синевой, а в черных глазах… да, в них было выражение досады и нетерпения.

Она любила его уже тогда. И за прошедшие четыре года чувство ее не угасло.

Внезапно забыв о своем мокром платье и о мокрых волосах, рассыпавшихся по плечам, Лаура сделала шаг ему навстречу. И этот шаг, казалось, ошеломил его – он вздрогнул и невольно отшатнулся.

Симонс выразительно посмотрел на хозяина; он собирался дать объяснения по поводу происходящего, но граф, похоже, не замечал дворецкого – его взгляд был устремлен на Лауру.

Она смотрела на него, широко раскрыв глаза. И вдруг вскрикнула, но вовсе не от страха. И не страхом была порождена ласковая улыбка, заигравшая на ее губах. Взгляд Лауры скользнул по его маске, затем по волосам, таким же черным, как и прежде, на висках кое-где появилась седина. Он был такой же высокий и стройный, как четыре года назад, правда, сейчас появилась особая военная выправка, которой она раньше не замечала.