Никто до сих пор не перевел эти работы Кокса на русский язык и не сопроводил их примечаниями, раскрывающими подробно источники, полученные лондонским капелланом в наших архивах. А еще приличнее было бы нам самим писать о людях, составляющих нашу гордость и честь.

Не знаю, успел ли Федор Соймонов, столь радевший о славе русских обретений на Северо-Востоке, прочесть книгу Кокса. Гневная тоска должна была овладеть сердцем старого адмирала: ведь это он или Нагаев должны были рассказать всему миру о подвигах Шалаурова, Креницына и Левашева.

Соймонов умер в 1780 году. Его лишь на год пережил Нагаев. Записки о российских мореплавателях и землепроходцах остались в черновых бумагах этих людей, воспитанных Петром Великим. И собрания сочинений Федора Соймонова до сих пор нет на наших книжных полках.

Читатели «Месяцеслова исторического и географического» на 1780 год увидели в нем карту, составленную Плениснером по рассказу Дауркина.

На ней был виден знаменитый острог на Хевуврене, что в земле Кыгмын.

Примечания к карте были написаны астрономом Степаном Румовским. Есть доказательства, что он однажды получил из Сибири не одну эту, а еще две карты Северо-Восточной Азии и Северной Америки и Камчатки. К картам были приложены описания их, статья об Анадыре, «Объяснение» о Камчатке и — что, пожалуй, самое важное — «Журнал, содержанный в некоторой секретной экспедиции». Куда девались эти карты, выяснить не удалось.

В руках у Румовского побывали также карта Потапа Зайкова — Андрея Беляева, о которой мы уже упоминали, а позднее — сведения Ивана Кобелева.

О Румовском стоит рассказать. Он занимался наблюдениями за Венерой, шествующей по диску Солнца, для чего выезжал в 1761 году в Селенгинск, а в 1769 году — в Колу.

Когда Ломоносов был занят подготовкой экспедиции Чичагова, Румовский получил приказ проверить математические знания штурманов, отобранных для похода к берегам Северной Америки. И хотя Румовский очень раздраженно встретил это распоряжение, сославшись на то, что занят обработкой записей о Венере Селенгинской, астроном все же учинил экзамен штурману Осипу Шелехову.

Недоброжелательство Румовского не смутило Ломоносова, и он настойчиво потребовал от астронома участия в работе большой экспедиции для изучения Российской империи.

После смерти Ломоносова наблюдатель Венеры стал одним из руководителей Географического департамента [310] .

В 1775 году С. Я. Румовский стал заведовать изданием девяти академических календарей, в том числе (с 1778 года) и «Месяцеслова исторического и географического».

Паллас очень ревниво отнесся к появлению в «Месяцеслове» карты Николая Дауркина и даже написал Миллеру ядовитое письмо по поводу этой затеи Румовского. Однако Паллас тут же сумел достать отчет казака-чукчи и стал сам переводить его на немецкий язык. Через год отчет был напечатан, но без карты.

Румовский же в 1780 году давал очень трезвую оценку карты Плениснера — Дауркина.

«Издавая карту сию, от г. Плениснера сообщенную, не утверждаем мы, чтобы она во всем была верна и истинна, и во первых невероятно кажется, чтобы земля, за Америку почитаемая, протянулась на запад даже до р. Ковыма и в сем месте так близка была к Медвежьим островам…» — писал Румовский [311] .

Но после изучения плениснеровского чертежа он уже не сомневался в том, что Ледовитый океан имеет сообщение с Восточным морем.

Степан Румовский, столь верный Венере Селенгинской и Венере Кольской, все же иногда изменял им ради Большой земли, омываемой двумя океанами.

Кобелевский журнал и извлечения, сделанные Михайлой Татариновым, тоже стали известны С. Я. Румовскому. Когда Румовский в 1761–1762 годах был в Сибири, его спутник Никита Попов встретил в Иркутске «штюрмана, ранга сухопутного поручика» Михаилу Татаринова — ученика адмирала Нагаева. Татаринов сообщил экспедиции Румовского о сибирском «каменном масле», о синей и красной земле. Встречи с Татариновым прошли в разговорах о Шилке, Аргуни, Нерчинске, о реках, текущих к Восточному океану. Румовский, проверяя в Географическом департаменте наличие медных досок и оттисков чертежей, видел карту Сибири, составленную иркутским «штюрманом». Обрабатывая журнал сотника Кобелева и делая выписки из него, Михайло Татаринов одновременно составил «Карту северных полярных земель». Но она попала не к Румовскому, а в хранилище Миллера, где и должна покоиться до сих пор.

Остается добавить, что Татаринов тогда же сочинил «Записку о намерениях описания Чукотского носа и лежащей против оного американской земли». Это тоже находилось в связи со стремлением закрепить русские права на Беринговом море, поскольку там появились незваные английские корабли.

В 1780 году Румовский не случайно напечатал в «Академических известиях» «Описание жизни капитана Кука».

К тому времени в Петербурге смогли выслушать живого свидетеля прихода английских кораблей к берегам Камчатки — старого Матвея Карповича Бема.

Он привез с собою в числе редкостей и «одеяния разных американских народов». Эти диковины были переданы в Кунсткамеру. Вскоре туда поступили при содействии генерал-прокурора Сената А. А. Вяземского предметы, собранные экспедицией Кука на берегах Чукотки и на островах, «между Азией и Америкой лежащих».

В архиве лежали бумаги, присланные Бемом с Камчатки за шесть лет его правления краем. Старый майор деятельно переписывался с Вяземским, донося ему о путешествиях и плаваниях на Северо-Востоке. Нередко и Академия наук пересылала Сенату списки с важнейших путевых журналов и отчетов сибирских исследователей.