Конец второй зимы выдался ведренным. Воздух отмяк. Хвоя сделалась темной. У комлей появились затайки. На дорогах отпотели сенные отруски.

С приближением весны Кара-Суер почувствовал беспокойство и в один из дней ушел с острова в сторону Светлой елани. Там встретил еще несколько глухарей. Два были его братьями, но он совсем уже не помнил их. Птицы, должно быть, уже не первый раз собирались на горе. Они благосклонно приняли пришельца. Только Старый глухарь-токовик глядел на него дольше других, потом отвернулся: пусть сидит себе. Больше птиц — даже лучше на случай опасности: какая-нибудь да заметит ее.

Во все стороны, куда ни погляди, горы. Матовый, голубой, синий — чем ближе, тем гуще, тяжелее цвет гор. Покать напротив совсем темна. Вкрапления сиреневого березняка, золотисто-зеленые сосновые полосы прореживают темную глубину елового леса.

Отсюда, с горы, виделось все, что делалось внизу. На противоположном склоне отдыхало небольшое стадо сохатых, и в нем выделялся черный бык. Лисья строчка огибала беспорядочный заячий след. С вершины соседней ели порошила снежная сыпь — белка искала шишки. Стая суетливых чечеток обивала семена с березы. Белые синички с длинными хвостиками перелетали кивками, словно несли их невидимые волны.

Вдруг на соседней горе сверкнуло — там Человек поднял бинокль, и от стекол отскочил солнечный зайчик. Уже не первый раз Человек пытался подобраться к глухарям во время кормежки. Старый снялся, разлетелись и остальные.

В месяц Голубых Теней Кара-Суер стал каждый день прилетать на гору. Тело его наливалось беспокойной силой и тяжелело. Теперь он часто опускался на землю и бродил между стволами. По ночам плохо спал — тяготила тьма, а с рассветом часто перелетал с места на место. Так однажды он попал на токовище, площадку, поросшую сосной и лиственницей, с одной стороны ограниченную скалистым уступом, за которым начиналась непроходимая падь, с другой — непролазный кустарник, с третьей — топь. И только с вершины горы был узкий доступ к токовищу, заросшему брусничником, загроможденному завалами и валежником.

Перед месяцем Пробуждения солнце распустило наст, снег на лобных местах изник. Глухарь однажды не улетел с токовища, а после захода солнца устроился на кряжистой сосне. Прилетели другие, и каждый занял свое место. Так было каждую весну, много веков. Старились и умирали деревья, вырастали новые и тоже старились. Появлялись незнакомые звери и птицы. Бесследно исчезали тьмы насекомых. Неизменными лишь оставались горы да токовище, куда собирались древние, как мамонты, птицы. Как они, тяжелые и неуклюжие, прошли через тысячелетия, когда и от более расторопных не осталось помину?

Вечер как из тины волочился. Тьма густела медленно. Лес гомонил. Синицы, почти единственные зимой в лесу, потерялись в многоголосье. Кричали пролетные стаи. Взмывали в воздух и, распустив крылышки, садились на вершинки лесные коньки. Керкали дерябы, юрчили вьюрки, не умолкали певчие дрозды — все сливалось в неугомонный звон.

Но мало-помалу деревья потеряли объемность и растворились во тьме. Успокоились птицы. Только тенькала еще пеночка да чакал кем-то встревоженный рябинник. Промелькнуло белое пятно — линяющий заяц пересек поляну. Напахивало дымом — вдали горел костер.

Ночь весной наступает несмело, постепенно приглушая звуки, но полностью ей этого не удается. Только в полночь лес чуть задремывает.

На исходе короткой ночи Кара-Суер выпростал из-под крыла голову и прислушался. Вверху просвистела стая крякв. Изредка перекликаясь, на большой высоте медленно шел реденький косячок лебедей. Потом будто кто песку кинул в воду — над самыми вершинами пронеслась станичка какой-то мелкоты.

Прокричал клинтух свое: «Ху-бу, ху-бу…»

На несколько мгновений установилась полная тишина. И вдруг — щелкнуло, будто кто-то стукнул грецкими орехами друг о дружку. Этот глухой стук был так непохож на все лесные звуки, что Кара-Суер насторожился в сильном волнении. А когда щелканье повторилось, ноги глухаря вдруг напряглись, хвост раскинулся веером, шея вытянулась, перья на ней вздыбились, борода встопорщилась, пурпурные брови, кажется, еще больше набухли. Он щелкнул в ответ. Прислушался и снова щелкнул.

На земле у валежины медленно ходил и еще медленнее поворачивался Старый глухарь-токовик, исторгая дикую, как заклинание шамана, песнь. Подлетевшая копалуха казалась очень маленькой по сравнению с ним. Он словно бы и не заметил ее, продолжая двигаться с той же размеренностью, и только голова почти запрокинулась, да звуки полились без перемолчек. Как только он отошел метров на пять, копалуха подбежала к нему, но он опять ее не заметил.

Справа в хвойной тьме сидел первогодок. Брови его еще не были настолько красными, чтобы петь, и он прилетел на ток просто так, движимый неясным предчувствием.

Медленно опуская шею, Кара-Суер повернулся, опустил крылья и пошел по суку. Остановился, поднял голову и щелкнул при этом, как бы прислушиваясь к собственному голосу. Потом с ним что-то произошло.

Он видел Человека, крадущегося со стороны, где дымил костер. Но и Человек, и все вокруг выключилось из сознания. Он не слышал ни лесного гомона, ни хруста веток.

Вышло солнце и облило покать розовым светом, легли голубые тени. Посветлел ельник вдали. Березняк налился веселым красноватым цветом, нежно зазеленели стволы осин. Издалека доносилось бормотание тетерева.