— Попался! — улыбнулся Человек. — Испугался собаки? Да, братец, с ней шутки плохи. Что прижух? Вырастешь — черным будешь. Черный глухарь, Кара-Суер — как тебе нравится? Ну-ну, ступай себе, да смотри, не попадайся осенью…

Человек бережно опустил копаленка на теплую, пахнущую сырой травой землю и пошел было прочь от этого места, да оглянулся. Птенец, загребая крылышками, бежал следом.

— Э-э, да ты, по всему видать, компанейский мужик, — и Человек покачал головой, — однако не дело задумал. Не торопись, придет твое время, — и прибавил шагу.

Когда солнце спустилось к опушке и жара спала, вернулась Старка. Распушила перья, распустила крылья и тихо поквохтала. Собрала цыплят, подправила их под собой, чтобы каждому сиделось удобно, и не шевелилась, пока они дремали. От каждого исходило тепло, вливалось в нее нежностью, наполняло тихой радостью. Она опять была счастлива.

На закате они зашевелились, стали просовывать головки между перьями. Она повела их кормить. Еды было вдосталь: комары, мелкие кузнечики, гусеницы, мягкая зелень. Цыплята склевывали мошек, тлей, перехватывали друг у друга личинок, суетились. Старка поощряла к поиску робких, призывала к благоразумию тех, кого не в меру заносило в сторону. Особенно тот, что вывелся первым и которого Человек назвал Кара-Суером, то есть черным глухарем, — требовал глаз да глаз.

По траве скользнула тень. На сухую березу свалился тетеревятник. Пока складывал крылья и осматривался, она укрыла малышей и затаилась. Ястреб все-таки заметил движение, насторожился и стал ждать — он когтил только летящую птицу. Ждал долго, но так ничего не высидел, снялся и бесшумно пропал в сумеречном лесу. Почти тут же резкий крик канюка заставил замереть. А как только сгустились сумерки, над еланью появилась сова: вертя глазастой башкой, взаривалась в траву. Во тьме неподалеку чем-то долго шуршал еж — этот тоже не прочь был бы перехватить пуховичка. Но вот ночь миновала, из-за горы снова выбралось солнце…

На десятый день птенцы вспархивали. И тут одного из них снял с ветки чеглок — он вывернулся из-за кустов внезапно. На другого вскоре напал горностай. А на исходе месяца Первых Ягод, в дождь-косохлест, намокшая копалушка запуталась в повители и не увернулась от зубов рыси.

Глухаренок Кара-Суер с той поры еще раз видел Человека. Это случилось на втором месяце его жизни, в жаркую пору, в самый зной, когда и осиновый лист не шелохнулся, травы отяжелели, пахло сосновой живицей и маслятами. На этот раз Человек был без собаки. После разлета выводка он остановился, отер изнанкой кепки мокрую голову и сказал: «А славные нынче выводки» — и ушел, высоко поднимая ноги, без шума. Глухаренку показалось, Человек боится птиц и старается быть ими не замеченным.

Веером пали на небо золотые снопы. Обрумянилось облачко. Дали высветились. Лес смолк. Все как бы набрало воздуху в полную меру и затаило дыхание. И вот за горой будто открыли заслонку, и ослепительно брызнуло из зева невидимой печи. Лес выдохнул.

Над еланью кружил молодой канюк, млея в волнах упругого утреннего воздуха. Восходящий поток заносил птицу все выше и выше. Кольцо горных вершин расступалось, открывались новые виды. Он спокойно наблюдал за галдежными ватагами дроздов внизу, за молчаливой суетой птичьей мелкоты, за своей тенью на пестрой земле, за вывороченной елью и тремя рябыми птицами возле — тремя зыбкими пятнами. Ничто не задерживало внимания. Он был молод, сыт и доволен собой.

Старую ель повалило в месяц Красных Рябин, ту ель, под которой Старка вывела глухарят. Там, где были корни, земля высохла и превратилась в пыль. Старка часто полоскалась в пыли, подгребая ее под себя крыльями.

В этот сухой и теплый месяц Отлета Стай она была спокойна. Ее выводок распался. Правда, две копалушки находились еще при ней, но уже более в силу дочерней привязанности. Молодые глухари отмежевались и ночевали отдельно. Вначале они навещали Старку и сестер каждый день и, побыв час-другой вместе, улетали. Потом появлялись реже, и вот она их не видела другую неделю. Они все меньше и меньше при встречах узнавали друг друга — родственная связь слабла.

Молодые глухари держались вместе. На исходе Желтых Лиственниц, как водилось, они должны были слететься с другими и пробыть вместе до Первых Капель.

Старка склюнула несколько белых камешков и развалилась блаженно на боку, подставляя другой солнцу. Две молодые копалушки копошились рядом, может, последний день. Еще один выводок, третий по счету, отделился от Старки, а вместе с ним отпали и заботы. Настали недолгие часы расслабленного покоя. Вприщур Старка видела кружение канюка, но он теперь не был страшен.

Жизнь в вывороченной ели еще чуть-чуть теплилась — один корень связывал ее с землей. Но хвоя потеряла свежесть, подморенные шишки лущили клесты, по стволу шмыгали поползни, обирая козявок. На сучьях висели клочьями белые мхи. В паутине запутались листья, да крупные капли отягощали ее, ослепительно искрясь на солнце. До слуха долетел успокаивающий говор ручья. Редко что нарушало тишину леса, кроме гроз, а к ним, как и к тишине, Старка привыкла.

Потому, когда раздался невдалеке выстрел, она не очень встревожилась, приняв его за раскат грома. Насторожило ее то, что канюк вверху встрепенулся и полетел прочь. Почти тотчас резкий отрывистый звук повторился. Она поднялась и забеспокоилась.