Я только что повесил телефонную трубку — мне звонил Эрик Манн, революционер, прошлой зимой дважды ночевавший у меня на полу в гостиной. Привычка спать на твердой поверхности выработалась у него в тюрьмах Америки, причем слово Америка он произносил не по-английски, а как-то по-кафкиански, не знаю, почему — и думаю, это не мое дело.

Мое дело — революция личная и художественная, а не военная и подпольная, и она произойдет, я знаю — может быть, даже при моей жизни, только без всякого насилия.

Насилие! Все мои старые психиатры, а особенно доктор Лоуренс Кьюби, француз, говорили мне, что оно во мне, и тут они правы. За тем исключением, что мое насилие — устное.

И все же я не избегаю прямых физических сражений, и тут я вспоминаю ужасающий инцидент, произошедший вчера в Новом Театре во время антракта. Я сидел в мужской грим-уборной, когда внезапно вся постановочная часть и красивый актер (роль почти без слов), игравший полицейского, помчались в зал, где происходило что-то невообразимое. Я тоже выскочил, прорвался через их ряды и оказался лицом к лицу с главным зачинщиком этих беспорядков. Не знаю, что я говорил и что делал — день был очень странный — но помню, как я кричал: «Мы все вложили душу в этот спектакль. Если вам он не нравится, то это я написал эту пьесу, говорите со мной!» Я стоял перед молодым бугаем в два раза выше меня ростом, лицо которого горело от еле сдерживаемого бешенства. Внезапно все меня обступили, пытаясь защитить от этого бугая. Очень важно, что я даже не испугался, хотя он одним ударом мог размазать меня по стенке. Как оказалось, я опасно глух ко всему, что может случиться, если меня оскорбляют и я стою лицом к лицу с оскорбителем.

Видите ли, я люблю свои «Малые корабли».

Я почувствовал себя невменяемым из-за шока от новости: «Малые корабли»в Новом Театре будут идти на две недели меньше, чем положенные им шесть месяцев. Поэтому я пошел к своему врачу, и он вколол мне мощнейшую дозу риталлина — лекарства, родственного амфетаминам — того самого, что дал мне гостиничный доктор в Чикаго прошлым летом, когда я позвонил ему и сказал, что у меня нет сил встать с постели — и я немедленно вскочил после укола.

Я всегда вскакиваю с постели после амфетаминов, поэтому вчера, придя в театр после укола риталлина, я играл как безумный, «во всю силу». Я перевирал свои реплики, а один раз сказал Джину Фэннингу, играющему Монка: «Я это уже говорил? Не беда, скажу еще раз». А когда по радио (в пьесе) передают прогноз погоды и Монк говорит мне: «Предупреждение малым кораблям, Док», я поворачиваюсь лицом к публике и в полный голос заявляю: «Да, это название пьесы, а я в ней — звезда». Публика взвыла от счастья. Но могу вас заверить: бедняга Джин Фэннинг, который любит свою роль и играет ее всегда правильно, бросал на меня испепеляющие взгляды.

К несчастью, я «звезда» — мою фамилию пишут выше, чем Пег Мюррей, и спешу уверить вас, что я протестовал. Я даже не актер, выхожу на сцену только чтобы пополнить летнюю кассу. Конечно, что-то во мне есть. Я знаю, как быть неистовым. И когда я хочу, то играю правильно, и получается хорошо. Так, например, вчера, когда я (в роли Дока) вернулся в бар, убив беременную женщину, чей преждевременный ребенок родился мертвым — Док в буквальном смысле слова не убивает ее, но, как сам признается Монку, мог бы вызвать ей «скорую», когда она истекала кровью, но он рассчитывал все возможные последствия для себя самого, и пока он это делал, женщина умерла.

На самом деле я не похож на Дока, я бы нашел момент, чтобы вызвать для нее «скорую», наплевав на возможные последствия для себя — врача, потерявшего лицензию из-за алкоголизма, но все еще тайно практикующего.

Есть, конечно, и общие черты между мною и Доком — в возрасте, в глубине самоунижения. Но, слава Богу, я бы вызвал «скорую» для маленькой женщины, несмотря ни на какие последствия, а не отделался бы от нее, дав живущему с ней в трейлере мужчине пятьдесят долларов, полученных в этот день за аборт.

Вы видите, как эта пьеса, закрывающаяся в Новом Театре в конце этой недели, все еще живет во мне? Я не допущу ее закрытия. В Нью-Йорке — пускай закрывают, но как-нибудь я заставлю ЕССО [92] организовать гастроли — она этого заслуживает.

После нескольких ночей подряд без снотворного я смог вчера выторговать у доктора два десятка таблеток нембутала, и мне удалось — в награду за многие почти бессонные ночи — проспать на одной «желтенькой», как называет их Марион, от полуночи до девяти утра.

Мое состояние, когда я попытался продолжить работу над рассказом «Саббата и одиночество», было близко к коматозному, и я отказался от этой затеи, только привел страницы в некое подобие порядка.

О рассказе: это своего рода сатира, боюсь только, что он у меня не выйдет.

Дело в том, что он почти бессвязный. Что-то случилось со мной не очень хорошее и совсем не вовремя, ведь сейчас очень возможна постановка моей последней большой работы для театра. Может быть, необъятность этой работы и заставляет меня нервничать. Но разве раньше я не нервничал? Так что довод этот не очень крепкий, так, вода вместо виски — или что там у нас слабее воды — капли дождя или роса?