И тем не менее на премьере пьеса держала публику; в зале не было ни кашля, ни ерзанья; царила атмосфера внимательной серьезности. Однако, я почувствовал, что спектакль обречен и заказал лимузин — забрать меня из театра за полчаса до занавеса и отвезти меня (с другом) в аэропорт Ла-Гардия, на ночной рейс в Майами. Я понимал, что актерам устроят овацию, вполне заслуженную обоими. Что бедный Майкл устал как собака. Что малышка Кара держалась, как Троя, и что она единственная — из всех участников спектакля, кроме автора — понимала и любила смысл пьесы. Вне сцены ее часто увлекали эмоции, и как-то за обедом в Вашингтоне она повернулась ко мне и сказала: «Я думаю, что это лучшая пьеса из всех когда-либо написанных».

Она вспыхнула, когда я засмеялся в ответ на эту юношескую экстравагантность чувств.

Но Боже мой, как мне не хватает этой юношеской экстравагантности откликов — дыхания жизни для меня!

Ежедневные газеты Манхэттена не убивали пьесу, нельзя сказать, что после них публика бросалась покупать билеты, но и признаков желания уничтожить пьесу в них не было.

Клайв Барнс был осторожно уважителен. Телеотзывами — за исключением Леонарда Харриса — я пренебрег. Кажется, в целом они были отрицательными.

Сказать, что я пренебрег телевизионными отзывами — едва ли полная правда. Как я мог пренебрегать отзывами, которые означали жизнь или смерть спектакля? Я только хочу сказать, что не особенно ценю критиков с телевизионного экрана. Однако не я, а Меррик не пустил их на манхэттенскую премьеру.

Целый год, не меньше, я отходил от постановки в «Лисеуме». Подозреваю, что и до сих пор не отошел, и что мои слабые потуги закончить «Знак Батареи Красного Дьявола»и еще одну пьесу, «Это есть» — только шрамы, оставшиеся от годовалой раны и долгого, изнурительного кровотечения.

Внезапно человек может собраться и снова начать жить — другой альтернативы, кроме смерти, в моем случае нет…

Я неожиданно начал корректировать то, что с течением времени осознал, как главный структурный изъян «Предупреждения малым кораблям» — длинный монолог бармена Монка непосредственно после длинного монолога Квентина, сценариста-гомосексуалиста — самого эффектного места в пьесе; поскольку значение пьесы — в словах, речь Квентина является кульминацией, по крайней мере — первого акта. За последние несколько дней я сделал три варианта, написал Монку начальный монолог и заставил его открывать бар. Это придало пьесе форму: она начинается с того, что Монк открывает свое заведение один, напуганный своей стенокардией, а в конце закрывает его, согласившись на компанию — faute de mieux [89] — жалкой, всеми заброшенной Вайолет, которую в конце ему удается заставить принять душ.

Я понимаю, насколько я, как драматург, старомоден в своем стремлении к классической форме, но меня это нисколько не смущает, поскольку я чувствую, что отсутствие формы почти всегда — если не всегда — так же не удовлетворяет публику, как не удовлетворяет меня. Я продолжаю считать « Кошку» лучшей из моих длинных пьес, потому что в ней соблюдено классическое единство времени и места, и по-королевски величествен Большой Па. Хотя здесь я противоречу сам себе. Я ведь часто писал о людях вообще без всякого величия — по крайней мере, на поверхности. Я писал о «маленьких людях». Но действительно ли они «маленькие»? Иногда я думаю, что существует только маленькое понимание людей. Живущий, чувствующий с такой интенсивностью человек не может быть маленьким — если измерить всю его глубину, то окажется, что любой из этих «маленьких людей» живет так напряженно, что я могу это напряжение использовать, как писатель.

Была ли Бланш «маленьким человеком»? Конечно, нет. Она была демоническим созданием, интенсивность ее чувств оказалась слишком высока для нее, чтобы не соскользнуть в безумие. А мисс Альма? Она была «маленьким человеком»? Конечно, нет. Ее страсть придала ценность всей драме — как и опере Ли Хойби.

Делайте из парадоксов моей жизни, что хотите — я честно попытался придать им смысл.

Да, это правда — я борец, и проделал долгий путь от Сент-Луиса — но в моей жизни был длинный период поражений — когда ушел Фрэнки. Я почувствовал тогда, что моя жизнь кончена, как и его, и отказался от борьбы. Теперь все по-другому. У меня появилось желание продолжать, и есть много новых проектов.

О Господи — я говорю, как Никсон!

Здесь мне хотелось бы описать — короче, чем этого требует драматичность события — мой вояж в Бангкок в 1970 году. Я отправился в это путешествие благодаря причудливому недоразумению — меня должны были там прооперировать по поводу предполагаемого рака груди, а операцию не мог провести никто, кроме хирурга Его Величества короля Таиланда.

Во время моего долгого и спонтанного круиза по Средиземноморью в начале того года я заметил у себя под левым соском маленькую припухлость. Она не болела и не привлекала моего внимания. Но вскоре я посетил Новый Орлеан и консультировался у одного знаменитого врача по поводу состояния моего сердца. Он тоже заметил припухлость на моей груди.

Врач заявил мне: «Карцинома груди крайне редко встречается у мужчин, но и редкое когда-нибудь случается».

Я заверил его, что в этом я с ним полностью согласен.

Он посоветовал мне изменить мои планы, немедленно предпринять поездку в Бангкок и удалить там опухоль. Но мне больше хотелось длительного путешествия, а моя решимость отправится на Восток подкрепилась заверениями одного друга, что он лично знает королевского хирурга, и что тот непременно примет меня в качестве пациента.