Шанс мой был в том, что тот, кто спустится сюда, не будет совершать обход, а лишь кинет взгляд. Тогда меня не заметят. Но примерно с третьего гроба я уже различался. Наверняка у них фонари или факел. Мне-то даже спички нельзя зажечь, чтобы запаха жизни не осталось. Воздух здесь чистейший и сухой. Сразу учуют. Стрелять я решил, если мое возмездие приблизится к нише. Потом выскакивать, хватать трофейный ствол и — что там еще у него — и перекатываться в противоположный угол. Пыли в этом скорбном месте не было, я придирчиво осмотрел весь путь своего следования. Следов не осталось.

Луч фонаря распорол темноту могильника, скользнул по гробам.

— Ну, там эта собака?

— Там черепа. Я не пойду.

— Так там он?

— Слазь да посмотри.

— Ахмедка! Что делать?

Голова Ахмеда свесилась вниз, фонарь заметался по углам. Потом голова исчезла.

— Пошли отсюда.

— Нет его там?

— Что он? Пальцем деланный? С мертвяком лежать? Он бы у входа отстрелялся.

Ахмед не смог священный трепет преодолеть, а может, страх, как не мог позволить хохлам этим прикоснуться к останкам. Боги его родины помогли мне, а значит, есть солидарность мертвых. Да простят они нас.

Я пролежал так еще три часа, не шелохнувшись, потом осторожно вылез из домовины, хотел было подняться, но прежде вернул кости на место, стараясь не замечать оскал черепа.

Когда я затемно выбрался из склепа, никого в непосредственной близости не было. Они прошли мимо. Облажались. Спецы. Салаги… А дорога — вот она. Идти по ней все же было безумием. По всем законам жанра они были где-то здесь. Но я пошел.

Я падал, разбивал в кровь колени, едва не навернулся с кручи и раз, и другой. Но я дошел.

На десятом километре не было никого. Тогда я присел, опираясь спиной на столбик указателя. Шелест щебенки послышался не скоро. Когда стало светать.

— Кто ты? — спросил низкий мужской голос сзади.

— Журналюга. Бросовый человек.

— Тогда пойдем. Я Кахи.

Синяя ветровка, сумка в правой руке, кепка с помпончиком. Я ждал его весь день. А «лектора» этого как ветром сдуло. Впрочем, я уже знаю, кто это. Моя охрана. А пьяные рассуждения о природе времени, которые вел со мной на скамейке бомж, — это нормально, это естественно, если бы не прозвучало в них заветное слово Кхогуогсиеда. Сириус по-чеченски. По-вайнахски. Не все так просто с этим народом. Меня незаметно приняли и берегли. Погрузили в отстойник. В карантин. И только когда убедились, что я чист, что нет никого, приведенного по глупости или неосторожности, со мной вышли на контакт. А пока я должен был совершить тот ритуал, о котором говорил Старков. Даже если на сто процентов убежден, что человек наш именно тот и никто другой, делай как положено. Я ждал пароля.

— У вас загар нездешний. Где продаются путевки на этот курорт?

— Боюсь, что путевок туда уже нет. Все распроданы.

— Ну, здравствуйте, Андрей.

— Как вас называть?

— Янисом зовите. Пойдемте, перекусим.

Янис привел меня в пивной бар. Я никогда раньше не бывал в Клайпеде. В Паланге доводилось, а вот сюда, в город-порт, желанный и гордый Мемель, не довелось попасть.

— Давайте яичницу и цеппелины. Пиво темное?

— Я водки выпил только что. Боюсь, развезет.

— Ничего. Покушаете, и все будет нормально.

В баре почти нет посетителей, скатерти на столах, музыка спокойная какая-то. Я выпиваю полкружки пива, приносят яичницу с ветчиной.

— Я здесь давно живу. Когда-то было лихое заведение. Автопоилка.

— Это как?

— Бросаешь денежку в автомат, и тебе нацеживает машина. Никакого недолива.

— А вы в Чечне были, когда-нибудь?

— Был, конечно. Инкогнито.

— А тот, кто под бомжа косил?

— Этот никогда не был. Он просто контрольный текст травил, который был обязан запомнить и произносить. И импровизировал, конечно.

— И много вас тут?

— Достаточное количество.

— А ты ведь заливаешь, Янис? Или как там тебя? Не здесь ты живешь.

— Почему так решил?

— Ну, не станут глубоко законспирированного сотрудника выводить на контакт прилюдно. В командировку пришлют кого-нибудь. Из другого района.

— Детективов начитался. А вообще соображаешь. Ты ешь, закусывай. Я здесь часто бывал раньше. При Советах. Закуски разнообразные и простые, пиво из автопоилки и разговоры за Литву. Был тут такой легендарный Йонас. Ничего не боялся.

— Оперативник?

— Художник. Здесь паспорта не спрашивали. Русский ты, татарин или литвин. Говорили о строении Вселенной и скором конце времен. Сардельки были тут знаменитые.

— Вы про еду можете не говорить?

— А почему? Я поесть люблю. Так вот, Йонас жил неподалеку тут. Мы часто ходили в его квартиру огромную. Старый дом, почти без удобств. Картины жанровые. Но без стеба, без чернухи. То есть по-настоящему хорошие картины. Пейзажи и натюрморты. И в них какая-то вера в человека была. Когда начались саюдисы эти, подразумевалось, что он автоматом примкнет. А он смеялся и потом на каком-то митинге им в рожу плюнул. Националам.