«Отчего же в этом городе все машины такие одинаковые? Кроме нашей машины и микроавтобуса, все остальные — вот такие вот грузовики, только номера разные. Интересно, чего он так испугался? Что могло напугать его в квартире — мальчик, письмо?»

Я посмотрел на конверт, который все еще сжимал в руке, сунул его обратно в карман и спросил:

— Ну, и куда мы теперь поедем — в стационар или, может быть, на завод?

Геннадий Виссарионович по-прежнему оставался бледен.

— Посмотрите, — попросил он. — Посмотрите, там, слева, сейчас будет такая круглая подворотня. Осторожно поверните голову, посмотрите и скажите мне, что увидите. — Руки его на руле чуть дрожали. — В конце концов, я хочу знать, что вы вообще видите?

Я не переставал удивляться пустынности улиц. С самого утра, исключая ресторан и школу, я видел всего несколько человек. Щурясь на солнце — красное и большое, оно тяжело двигалось, высвечивая, казалось, каждый кирпич, каждую выбоину на этой улице, — я прикинул, и получилось, что даже при европейском подходе (шестьдесят метров на человека) жилой площади здесь будет тысяч на триста населения.

Я обернулся, посмотрел на шоссе позади: там было пусто, только вдалеке, на перекрестке, который мы миновали, подрагивал нестойкий огонек светофора.

— Вот… сейчас… посмотрите направо, — хрипло прошептал Геннадий Виссарионович.

Я повернул голову: мимо проплывала новенькая кирпичная стена, высокий светлый бордюр тротуара. Урны так блестели, что казалось, были начищены. В высокой узкой подворотне с круглым верхом стоял красный микроавтобус. Дверцы автобуса распахнуты, все четыре. Опираясь на низкую железную крышу, словно позируя фотографу, слева от автобуса стоял шофер, а справа учительница рисования из школы. В третий раз за сегодняшний день я натыкался на эту женщину, и в третий раз случайно. И шофер и учительница смотрели на меня.

— Они там? — спросил Геннадий Виссарионович. — Ну, они там?

— Кто, кто они? — не выдержал я. Мне было трудно понять эту логику. Зачем понадобилось микроавтобусу обгонять нас по параллельной улице? Неужели для того, чтобы остановиться в этой подворотне и распахнуть дверцы? Нельзя же было этому придавать такое значение!..

— Они! — прохрипел Геннадий Виссарионович. — Крепы.

Наша машина быстро увеличивала скорость. Но, что странно, хотя встречного транспорта не было — гони хоть по середине улицы, — мы строго держались своей полосы.

— Я не понимаю: сначала вы даете мне эту таблетку, мы мотаемся с вами по городу, как какая-нибудь депутатская комиссия!.. Как вы считаете, что я должен о вас думать? Вы срываетесь на полуслове, бежите, тащите меня за руку!.. Кто такие эти крепы, которых вы так боитесь?

Он прервал мой монолог:

— Я объясню, — сказал он. — Вы, конечно, не поверите ни одному моему слову, но я попробую объяснить… — Нога его не переставая выжимала педаль газа, и мы проскочили под красный свет. Впереди между домами замаячил кузов еще одного типичного грузовика. — Видите ли, Алан Маркович, нам очень нужно, чтобы вы составили отчет, подробный отчет… Нет, не то… как бы это вам получше…

«И вовсе он не успокоился, — понял я. — Просто волнение его перешло какую-то границу».

— Вы хотите знать, кто такие крепы?

Я смотрел на него:

— И это тоже.

И опять ощутил не холодок, а как бы приближение холодка.

— Крепы!..

Голова Геннадия Виссарионовича как бы сама, против его желания, запрокинулась назад, на спинку сиденья. Мне показалось, что сзади его рванула за волосы невидимая рука.

— Пусти!.. — прохрипел он. — Пустите!

— Что с вами? — спросил я. — Вам плохо?

Подбородок и нос моего спутника побелели и заострились, но руки его все так же оставались на руле, только нога скользнула с педали газа на педаль тормоза. Голова Геннадия Виссарионовича была запрокинута, глаза, наливаясь кровью, смотрели в потолок нашей машины.

Прямо перед нами за ветровым стеклом, развернувшись поперек улицы, встал грузовик. Его нелепый массивный кузов загородил солнце. Я обернулся и увидел то, чего и ожидал, — медленно катящийся красный микроавтобус.

— Бегите! — прошептал, выпрямляясь на сиденье, Геннадий Виссарионович. — Меня они все равно уже не выпустят, а вы бегите.

— Почему я должен куда-то бежать, зачем?

— Будете задавать вопросы, вам же хуже! Бегите, я говорю!

Из кабины грузовика выскочил шофер — плечистый, лысоватый детина в потрепанном полосатом костюме. Я видел, как неторопливо, на небольшой скорости приближается красный микроавтобус. Можно было уже сквозь его отражавшее солнце ветровое стекло разглядеть личико молоденькой учительницы и ее красное пончо.