«Может быть, она окажется в голове, — думала я. — Или в животе?»

Тикали, тикали часы… Я ясно почувствовала, когда сердце учителя остановилось, но ничего не случилось, только толкнуло болью в глаза.

— Нет! — сказала я себе и звонко хлопнула ладонью по глобусу. — Не вышло…

Глобус покачнулся и, медленно теряя форму, повернулся на своей черной кривой ноге. Мелькнули разноцветные материки и океаны… Мою комнату быстро заворачивало в мягкую темную паутину. Проявились голубоватые стены, белый яркий плафон, маски санитаров… Но это продолжалось одно мгновение, в следующую секунду я опять сидела у себя дома. Тикали, тикали часы. Только глобус исчез. Напротив меня на стуле не было ничего, только жирное пятно расплывалось в воздухе. Пятно было похоже на большую каплю сигаретного дыма. Меня била крупная дрожь, по лицу лился пот. Но я старалась не кричать. Потом я упала на постель лицом в подушку, в беспамятство.

Я очнулась. Была ночь. На стуле, где до того находился глобус, сидела женщина в странном черном костюме. На меня смотрели темные глаза.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она и зачем-то поправила черную веревку, висящую кольцом на плече. — Не бойся меня, — сказала она. — Меня зовут Эльвира. Помнишь трубочиста?

— Того, что пропал из музея в прошлом году?

— А может, все-таки не пропал? — У нее была странная механическая улыбка. — Скажи, что ты помнишь? Что ты чувствуешь сейчас?

— А я ничего не помню… — сказала я, — ничего из того, что было…

— До того, как ты превратилась в крепа! — закончила за меня Эльвира, и в голосе ее звучали одновременно и материнская нежность, и неестественный для человека скрип механического горла.

— В крепа?!

Наверное, только в тот момент я окончательно осознала, что произошло.

— Никто не должен знать… — сказала Эльвира, и у нее опять был другой, на этот раз совсем механический, скрипучий голос. — Для живых ты остаешься живой. Пока живой!

Мрак, окружающий меня, медленно вращался, я больше не видела картинок своего прошлого. Но в этом не было необходимости. Память вернулась разом, вся, целиком. Достаточно было обратиться к себе, и легко всплывали ясные воспоминания.

Я вспомнила, как вернулась в школу, вернулась не сразу, через несколько лет — уже в качестве педагога. Все было так, как хотел Александр Евгеньевич. Он вошел в меня после смерти, но я не чувствовала его памяти. Он был во мне, он был я, я стала в каждом движении сильнее, опытнее, спокойнее, но я продолжала оставаться все той же Анной. Иногда вечером, стоя перед зеркалом и заглядывая себе в глаза, я вдруг находила перед собою его лицо.

— Обычно крепы состоят из нескольких мертвых, — сказал он мне однажды. — Мы с тобой исключение. Мы составим с тобой окончательное единство только тогда, когда погибнет твое тело… До этого времени я буду жить в тебе, но мы не будем одно.

Первые же месяцы работы в школе показали, что дети тянутся ко мне. Но поначалу было очень трудно. Возникала некоторая двойственность. Существуя в качестве взрослого человека, в качестве опытного педагога, я одновременно оставалась все той же глупенькой ученицей. И если бы не Эльвира, я, вероятно, ушла бы из школы через несколько месяцев. Я не ощущала себя нечеловеком. Крепы — это что-то иное, иная форма жизни, но теперь я была связана с ними до конца. По просьбе Эльвиры я водила детей на кладбище, подпольно устраивала телефонные экскурсии в прошлое. Мертвые не желали иметь с нами ничего общего, как, впрочем, и живые. А на детей мы все-таки рассчитывали.

Олега мы выбрали задолго до появления в нашем городе его отца. Но появился Алан Градов и спутал наши карты: он решил отнять у нас лучшего подопечного.

Мрак постепенно рассеивался, и возникало уже ощущение, что я падаю, стремительно лечу вниз. Но в падении не было страха. Только напряженное ожидание встречи. Я вспомнила, что наш план удался, что все получилось. Я восприняла внешнюю оболочку женщины, приехавшей с Градовым и умершей от ожогов на газоне перед стационаром. Лишь внешнюю оболочку: ни грамма разума, ни грамма сущности. Я села в самолет… Я села в самолет, а Арину Шалвовну, место которой я заняла, в это время придерживала Эльвира.

Тогда во мне не было внутреннего единства. Я хотела уничтожить отчет, лежащий в саквояже Градова. Зачем? Могла ли эта бумага изменить порядок вещей? Нет. Скорее, мною руководила глупая суета. Меня бесили эти листки. Я ненавидела их, и одновременно с тем я остро хотела, чтобы о городе мертвых узнал весь мир. Странная двойственная логика. Детская логика.

«Если бы на самолет не напали, все могло бы сложиться иначе, — подумала я, стремительно падая в бездну. — Зачем они испортили листки?.. Наверное, из шалости… Из той же детской шалости, что руководила и мною».

Несущая меня черная воронка сузилась так, что начала вращать тело, будто цепляясь за него. Скорость падения увеличилась. Я падала ногами вниз, пробивая какие-то перекрытия… Над головой в разорванной кровле сверкали белые звезды. Потом я увидела под собою большой зал. Зал был полон мертвых. Но были здесь и живые.

Ударившись голыми пятками о ковер, под которым чувствовался холодный каменный пол, я широким движением ладони отерла с лица пот. Кто и как перебросил меня сюда, понять я не могла, но к этой минуте память окончательно восстановилась. Мыло стекало по моему голому телу и засыхало. Вокруг, в свете ярких люстр приплясывали юные бандиты — большая толпа юных бандитов. На меня показывали грязные детские пальцы.