«Хорошие старики какие!» — думала я, снова опускаясь в постель и непроизвольно прислушиваясь к шепоту за стеной.

Кажется, этой ночью они занимались любовью.

В первую очередь город поразил меня присутствием птиц. Размышляя о чужом чемодане, о платьях явно не моего размера, о моем паспорте с чужой фотографией и чужим именем, я, однако, прекрасно воспользовалась чужими деньгами. Старики еще спали, а я успела обежать ближайшие магазины и поглазеть на город. Это был очень грязный, очень большой город, неаккуратный. И здесь вообще не учитывались права мертвых — мертвых просто никто не видел на улицах, на них не обращали внимания, как будто их и не было вовсе. Правда, мертвых в городе было совсем немного.

Я накупила еды и не без нахального удовольствия накормила моих стариков завтраком. Чувствуя ближайшее будущее, но почти не понимая его, я объявила, что скоро все разъяснится, и даже назвала приблизительные сроки. Уж не знаю, кто меня за язык потянул.

После завтрака мы втроем громили кабинет Егора Кузьмича. Можно было этого не делать: в прелестных деревянных фигурках, которые мы с таким ожесточением теперь уничтожали, не было даже и тени опасности. Но у живых свои смешные страхи, и я могла их понять.

Живой букет и мертвый букет в сочетании неожиданно создали в квартире невероятную атмосферу свежести и счастья. По крайней мере, я так это воспринимала. Отбросив все слова Антонины — мне неприятно было даже вспоминать о ней, — я сосредоточилась на пережитом ночью. В какой-то момент, в ванной, улыбнувшись своему отражению в зеркале, я вдруг увидела, что из блестящего стекла на меня смотрит мужское лицо. То самое, что склонялось над постелью, будучи мною. Мне показалось, что, если удастся разобраться в этом, я смогу вспомнить о себе все.

— Кто ты? — спросила я, протягивая к этому лицу дрожащие пальцы.

Но видение держалось всего несколько секунд: оно расплылось, и на его месте оказалось мое собственное лицо. Там, где были карие, мягкие мужские глаза, оказались мои собственные карие глаза.

Очень хотелось повторить, но видение не возобновлялось.

А на следующее утро позвонил человек, назвавший себя Аланом Марковичем. Ужасный человек. Он, оказывается, был в командировке в нашем городе, и его просили написать отчет обо всем. Этот дурак согласился, и теперь я ему понадобилась в качестве живого вещественного доказательства.

Старуха, бедненькая, еще спала, когда мы ушли. Полковник тихо, как мог, запер наружную дверь. Он даже по лестнице спускался на цыпочках. Я хотела рассказать ему о ночных визитерах, желавших отравить Герду Максимовну, но почему-то не стала. Я подумала и приняла решение слушать, смотреть, запоминать, но никому ничего не предлагать. Впрочем, других вариантов у меня и не было.

Алан Маркович заказал пропуска заранее. Он со своим докторским саквояжем выглядел довольно жалко. Теперь я узнала его. Именно он, именно этот человек предлагал выбросить меня из самолета.

В узких коридорах учреждения не было мертвых, но улыбчивые молодые люди, проверяющие документы и сидящие за регистрационными столами, не были и живыми. От них не исходило ни тепла, ни холода — скорее всего, это были роботы, современные куклы, в точности копирующие человека.

«Зачем такая роскошь — это же, наверно, безумно дорого? — подумала я. — Какой прок тратиться на механизм, когда можно посадить человека или мертвеца?»

Немного позже я сообразила, конечно, что ни живой, ни мертвый не обеспечат нужной степени секретности. Люди есть люди, надежности никакой, а механизм, он, во-первых, абсолютно послушен, а во-вторых, ничего не помнит.

— Вам в третью комнату, идите направо по коридору. — Голос очередного молодого человека звучал в одной тональности, а розоватые щеки, если присмотреться, чуть отблескивали пластмассой. Он оправил расстегнутый пиджак. — Поторопитесь, прием до восьми… — Он улыбался, этот молодой человек, с каким-то неестественным расчетом. Синтетические губы растягивались. — Там большая очередь.

За узкой полированной дверью оказалась обычная приемная. Так же, как и в коридорах, — никаких мертвых. Люди, в ожидании изнывающие на банкетках, казались уставшими, многие нервничали. Внимание мое сразу привлекла секретарь-машинистка. Егор Кузьмич отдал ей пропуска, машинистка отметила что-то в журнале. Жирно подведенные глаза, так же как и глаза других роботов, были абсолютно безучастны.

Дурацкий саквояж с отчетом Алан Маркович поставил себе на колени. Было душно, никто не разговаривал — только громкое дыхание и пощелкивание пишущей машинки.

— Скоты! — сказал тихо Егор Кузьмич. — Морят людей в очереди… Аномальные явления… Зря… Зря мы сюда…

— А куда, вы считаете, нужно?

— Ну, я не знаю. — Полковник был уже изрядно раздражен. — Можно ведь все это как-то привязать к вооружению… К шпионажу.

— К шпионажу — это как раз здесь! — возразил Алан Маркович. — А к вооружению как-то оно у меня не привязывается, знаете!