— Не знаю, — ответил я.

Неподалеку лежал молодой матуку, раненый в ногу. Рана была не слишком тяжелая, но убежать он не мог.

— Отвечай, собака, — сурово произнес Нала, подходя к нему и потрясая перед ним красным копьем. — Отвечай, где Вамбе? Говори, или я убью тебя. Он был среди солдат?

— Нет, господин, — отвечал раненый в ужасе. — Я не знаю. Он не сражался с нами. У Вамбе нет духу, чтобы сражаться. Может быть, он вон в том краале или в пещере за краалем. — И он указал на небольшое огороженное место на склоне горы примерно в четырехстах ярдов от нас.

— Надо пойти и посмотреть, — сказал Нала и позвал своих солдат.

Воины собрались. Увы! Час назад их было на треть больше, чем сейчас. Нала выделил двести человек, чтобы собрать раненых и оказать им помощь. По моему настоянию он строго приказал, чтобы они не смели убивать оставшихся в живых, а главное, женщин и детей, как обычно после сражения поступают многие африканские племена. Напротив, раненым разрешалось послать весточку своим женам, чтобы те могли прийти и ухаживать за ними, ничего не опасаясь, потому что Нала боролся с тираном Вамбе, а вовсе не хотел гибели племени матуку. Потом мы с четырьмя сотнями солдат отправились в крааль Вамбе. Как я уже говорил, он находился на склоне горы, был прекрасно укреплен и занимал не более полутора акров. Рядом с краалем, за аккуратной тростниковой оградой полукругом размещались хижины старших жен вождя. Майва, конечно, знала здесь каждый дюйм — тут была и ее хижина — и повела нас прямо к входу. Мы заглянули в ворота и увидели несколько хижин и площадку, усыпанную измельченным известняком, ослепительно отражавшим солнечный свет, но кругом не было ни души.

«Шакал зарылся в землю, — сказала Майва, — мы найдем его в пещере позади хижины». Она указала ассегаем в направлении еще одной небольшой полукруглой ограды, за которой стояла большая хижина; задней стеной ей служила скала. Я посмотрел на ограду. Клянусь Святым Георгием, это был не сон! Она вся была сложена из слоновьих бивней, врытых в землю острыми концами вверх. Самые мелкие, хотя совсем мелких там не было, располагались по обеим сторонам ближе к скале, к центру бивни становились все крупнее и крупнее и кончались двумя гигантскими бивнями, образующими перевернутую латинскую букву «V» — ворота ограды. Я просто онемел от восторга, впрочем, какой охотник на слонов испытал бы иные чувства при виде пяти или шести сотен готовых бивней, которые словно только и ждали, чтобы кто-нибудь забрал их отсюда. Правда, их скорее можно было бы назвать «черной слоновой костью», поскольку за много лет, если не веков, от ветра и непогоды наружная поверхность бивней стала почти черной. Но я готов был ручаться, что они не сильно испортились. Полностью забыв об опасности, я в величайшем возбуждении побежал прямо через открытую площадку, на ходу доставая нож, и стал яростно скрести один из бивней, чтобы посмотреть, насколько глубоко он поврежден. Как я и думал, ничего страшного с ним не произошло: слоновая кость под черным слоем сияла белизной. Я чуть было не запрыгал от радости, ибо, боюсь, в глубине души человек я очень корыстный. Тут до меня донесся слабый крик о помощи.

— Помогите! — кричал кто-то на диалекте сисуту. — Помогите, убивают!

Я узнал голос. Это был Джон Эвери! Боже, каким эгоистом, каким негодяем я себя почувствовал! Пусть хоть на мгновение, но эта проклятая слоновая кость затмила память о нем в моем сознании, а теперь, может быть, было уже слишком поздно.

Нала, Майва и солдаты подошли к ограде. Они тоже услыхали крик и, даже не зная языка сисуту, поняли, что там происходило что-то неладное.

— Туда! — крикнула Майва, и мы бросились вперед, за хижину. Там был узкий вход в пещеру. Мы кинулись в него, не думая о возможности засады, и когда глаза чуть-чуть привыкли к полумраку, царившему в пещере, увидели вот что.

В центре пещеры, прикрепленный к полу крепкими кольями, стоял огромный львиный капкан с двойной пружиной, оскаленный острыми сверкающими зубьями. Он был открыт, а за ним или, вернее, почти над ним происходила отчаянная борьба. Шесть или восемь женщин с трудом волокли к капкану яростно сопротивлявшегося почти голого белого человека с длинной бородой. За всем этим наблюдал только один мужчина, толстый, с жестоким лицом, маленькими глазами и отвислыми губами. Это был сам Вамбе, он стоял у капкана и ждал, явно намереваясь втолкнуть туда свою жертву.

В этот момент они нас увидели, и наступила минутная пауза. Потом, прежде чем я успел понять, что произошло, Майва подняла ассегай, который все еще держала в руке, и метнула его в голову Вамбе. Я увидел только отблеск металла, злодей увидел его тоже, он сделал шаг назад — прямо в разверстую пасть капкана. Стальные зубы Железа-которое-кусает сомкнулись на его жирном теле, как челюсть огромного хищника; он издал нечеловеческий крик — такие вопли мне доводилось слышать нечасто! Теперь, наконец, и он испытал на себе те адские мучения, которым подвергал стольких людей, и хотя я и христианин, не могу сказать, чтобы в эту минуту я испытывал к нему жалость.

Ассегай пролетел мимо и пронзил руку одной из женщин, вцепившихся в несчастного Эвери. Она тут же отпустила его, как, впрочем, и все остальные. Эвери упал на землю и лежал, тяжело дыша.

— Смерть ведьмам! — вскричал Нала громовым голосом, указывая на женщин.

«Не надо, — едва сумел выдохнуть Эвери. — Пощадите их, это он их заставил». Он указал на дьявола в человеческом облике, корчившегося в капкане.

Тут Майва жестом велела всем нам отойти назад, ибо настал час ее мщения. Мы отступили, а она приблизилась к Вамбе, сорвала с себя белоснежную накидку и встала перед ним. Ее горящее яростью прекрасное лицо было неподвижно, словно высечено из камня.

— Кто я? — воскликнула она таким ужасным голосом, что Вамбе перестал кричать. — Отвечай, кто я — женщина, которую дали тебе в жены, женщина, у которой ты убил ребенка? Или я дух, пришедший увидеть твою гибель? Что это? — продолжала она, доставая высохшую детскую ручку из мешочка, висевшего у нее на поясе. — Если это рука ребенка, то почему она одна? Кто отрезал ее, и где тот ребенок? Это рука или тень руки, которая сейчас вопьется тебе в горло? Где твои люди, Вамбе? Они спят, едят, выполняют твои приказания? Или, может, они мертвы и рассеяны по земле как листья зимой?