— Не могла бы, — сказала Ирина. — Мне стало бы скучно. Но, должна заметить, в его финансовых успехах есть доля моего участия.

Зоя Павловна это знала, сама думала об этом много раз. Ирина занимается делами Кирилла, его фабрикой. Они оба вкладывают в нее: Кирилл — свое рождение, Ирина — свои мозги. Но если дочь откажется выйти за него, значит, ее вложения сделаны впустую. Она, по сути, его менеджер, причем талантливый.

— Когда ты оформишь с ним свои отношения? — наконец прямо спросила Зоя Павловна.

— А тебе зачем? — резко бросила Ирина, вздернув подбородок. Волосы встрепенулись и упали на спину.

— Как — зачем? Чтобы быть спокойной за тебя.

— Можешь начинать прямо сейчас, — разрешила дочь. — Все, что ты могла для меня сделать, ты сделала. Родила, выучила. Теперь — свободна.

Зоя Павловна знала — дочь не любит таких разговоров.

— Займись собой, мама. Ты не старая, приятной внешности женщина. Наполни свою жизнь чем-то.

— Я полагала, — пробормотала Зоя Павловна, — скоро наступит время внуков.

— Нет, мама, не наступит. Так что придется искать другое занятие.

— Что ж. — Зоя Павловна встала. — Уже нашла. Я улетаю на море.

— Одобряю.

И как будто это короткое слово, вспомнившееся сейчас, подстегнуло удовольствие от солнца, за которым Зоя Павловна приехала.

Что ж, если дочери не нужны ее заботы — ну и ладно. Обойдемся! Насильно мил не будешь. Это — про всех. Она-то хорошо знает.

Надвинув шляпу пониже, повернула к дверям фруктовой лавки.

— Вы в Москву? — спросил Антон. Женщина вошла в купе после него, села напротив.

— Да, — ответила она быстро.

— Удовольствие или работа? — с улыбкой спросил он, подражая европейским пограничникам на паспортном контроле.

Она засмеялась. Он отметил — какие ровные зубы.

— То и другое. Выставка малого бизнеса.

— Ох, — неподдельно удивился он. — Что вы собираетесь там увидеть?

— Перчатки, — сказала она.

Он смотрел на нее, потому что глазам было приятно. Антон ехал от бабушки с настроением, которое в бабушкином словаре называлось «элегическим».

Таким же словом она определяла свой возраст и возраст подруг, которые жили в том же доме — она на четвертом этаже, а они — под ней. На третьем, втором и первом. Ей восемьдесят четыре года, она прямо держала спину и высоко голову.

— У меня есть в кого жить долго и счастливо, — хвасталась она. — Моя мать смотрела на этот мир, — она кивала в сторону окна, — сто лет и один год. Между прочим, твоя мать, — в который раз сообщала она Антону, — занялась геронтологией под ее влиянием.

Антону нравился бабушкин настрой. Он всегда уезжал от нее в странном настроении: съездил — и снова убедился — черт возьми, в этой жизни еще столько может случиться! А значит то, чего он хочет, возможно, состоится.

Он наблюдал, как устраивается в купе попутчица, которая — он ухмыльнулся — моложе бабушки минимум втрое. Сказать бы ей, с кем ее сравнивает. Интересно, она надулась бы, засмеялась вместе с ним, или он услышал бы что-то…

А она… красивая женщина. Но ведь не такая уж красивая на самом деле. Просто приятная, поспешил он подвести итог, чтобы самому себе не показаться противным.

— Погодите, дайте я… — Он вскочил и протянул руки к ее сумке. Девушка поднимала ее наверх. — Такая милая, и сама…

— Да, — сказала она, — сама.

Она пропустила мимо ушей слово «милая», или оно никак не тронуло ее — без него знает, какая.

Она без труда закинула сумку на багажную полку, он не успел помочь. Антон стоял с поднятыми руками и смотрел на нее. Потом, наконец, оценив свою позу, засмеялся, опустил руки. А она, похоже, не заметила его неловкости.

— Наверное, к нам кто-то еще придет? Успеет? — Она посмотрела на часы. Потом оглядела купе, верхние полки, в свежих белых простынях, уже готовые сопровождать пассажиров в сон.

Он расценил ее необязательные слова как знак, что она не против дорожного обмена ничего не значащими словами.

Антону всегда было любопытно увидеть и оценить попутчика. Его спутниками бывали старушки с крепко сомкнутыми губами — ни слова чужому. Напыщенные дамы — ах, неужели не видите, какая я! Болтливые мужики, до полуночи осыпавшие байками на тему «что бывало».