Шрифт:
Марина улыбнулась.
— Замуж? А зачем? — спросила она, обнимая его за шею. — Зачем, мой мальчик? Я старше тебя, сам знаешь, на сколько.
— Ну и что? — Он стиснул в руке прядь ее жестких волос, потянул, выпрямляя.
— Ты считаешь, это не важно? — Она засмеялась, пощекотала его за ухом, как щенка.
— Ты не выглядишь старше меня. У тебя неправильный паспорт, — настаивал он.
— Откуда ты знаешь, мой участковый доктор? Сколько раз ко мне приходили твои коллеги, но никто ничего такого не говорил.
— А что они тебе говорили? Ну, что?
Он выпустил ее волосы, прядь мгновенно превратилась в жесткую спираль, оперся на локоть. Он смотрел на Марину сверху вниз, на ее тонкое, но не худое тело.
Она смеялась:
— Они были тетеньки.
— Да они сами ничего не знают.
Он упал рядом с ней, как будто рука, на которую он опирался, подломилась.
— Зачем нам жениться? — тихо спрашивала Марина, поглаживая его грудь. Маленькие, почти детские пальчики ворошили светлые волосы, густые и жесткие. — Для меня это время еще не пришло.
— Но тебе же не…
— Не двадцать лет, ты прав. Мне, Антончик, уже тридцать четыре. Но все равно… Все равно… В общем, нам не надо жениться.
Антон хотел обидеться, отвернуться от нее. Но, увидев вагон монорельса, замерший напротив окна, прикрыл Марину собой.
— На самом деле — разве плохо вот так? Ты знаешь, что есть я, я знаю, что есть ты. Мы связаны не бумажкой, а желанием…
Он обнял ее и притиснул к себе.
— Я хочу, чтобы ты была всегда со мной.
— Буду, буду… Всегда… А ты знаешь, сколько это — всегда?
Он прижался губами к ее губам…
Вот так было осенью и в начале зимы. А сейчас он шел к ней прощаться. Не навсегда, говорил он себе, хотя знал — неправда.
Они прощались на той же кушетке, но монорельс не прошел ни разу. Вагоны ходили по расписанию, а он успел проститься с ней между рейсами — в двадцать пять минут.
Когда Антон вышел из подъезда, он увидел, как поезд остановился напротив Марининых окон. Рука сама собой поднялась, приветствуя машиниста и пассажиров. Лица, словно за стеклом аквариума, дрогнули вместе с поездом.
Ему показалось, он сам выбрался из аквариума, в котором задержался слишком долго, — кислород закончился. Теперь Марина отключит аквариум, вымоет его, нальет в него свежей воды. И пустит кого-то свежего?
Он подцепил носком ботинка кучку палой листвы. Она взлетела вверх. Он тоже улетит, на днях… Тоже вверх…
5
Зоя Павловна Русакова сидела на балконе, прижавшись спиной к нагретой за день солнцем стене. Окна ее номера выходили в гостиничный сад. Внизу, среди пальм и других, неизвестных ей деревьев стрекотала газонокосилка. Оттуда долетал острый запах свежесрезанной травы.
Женщина смотрела на высокие пинии. Они топорщили ветки перед бетонным забором, неприступно высоким, с колючей проволокой по контуру. Это даже не забор, а стена, отделяющая курорт от обыденной жизни. А пинии в данном случае, размышляла она, выполняют сразу две функции — скрывают от глаз бетонность и колючесть и являют собой еще один уровень защиты.
Ниже пиний густели кусты олеандров, они цвели розовым и белым, на них взлетали громкоголосые черные скворцы. Их так много, что кажется, вот-вот случится перенаселенность. Тогда начнутся войны за передел птичьего мира? Она усмехнулась. Вчера ездила на экскурсию в Карфаген, и, видимо, исторические реалии не выветрились за ночь и не вымылись из головы во время купания.
А еще ниже, под самым балконом, стеной стояли кактусы, темно-фиолетовые от спелых плодов. Такие она вчера пробовала. Мякоть показалась похожей по вкусу на переспевшую дыню, а не на вареную свеклу, как уверяла ее приятельница перед поездкой в Тунис.
Она улыбнулась — продавец-тунисец оказался предупредительным. Объяснил по-французски, как обращаться с этим странным плодом. Показал, как обернуть салфеткой, чтобы не уколоться, потом взрезать острым ножом и ложечкой вынимать мякоть. Не кусать, иначе без доктора не справиться с колючками, которые засядут во рту.
Зоя Павловна закрыла глаза, слушала голоса птиц, долетавший с моря гул волн, чужие слова на чужих языках. Но все это не мешало, не мучило. Напротив, успокаивало, даже ласкало.
Со дня на день она ждала, когда наконец снизойдет на нее расслабленность духа и тела, за которыми она отправилась так далеко. Ей нужен покой, тишина, чтобы понять, что теперь представляет собой ее собственная жизнь. Которая так сильно переменилась с тех пор, как рядом не стало матери.
Прежде все было ясно — план ее жизни мать составила с самого рождения дочери. Надо отдать должное, мать, Маргарита Федоровна, ушла в мир иной с ясным чувством: выполнила все, что задумала.