– Как его состояние?

– Кровь я остановил, теперь Господу молиться надо, чтобы антонов огонь не приключился.

– Молитву всей братией возносим. Как думаешь, поправится?

– Всё в руках Господа, он милостив.

– Придётся в Переяслав возвращаться без него.

Хлопнула дверь, наступила тишина.

Алексей ощущал слабость, боль в ноге. Но главное – он пока жив. Ему стало интересно: если бы он погиб в хватке с секачом, тело тоже бы исчезло, как у Конрада? Вот бы монахи удивились!

Захар ухаживал за ним, как за малым дитём. Менял повязки, давал противные на вкус снадобья, посыпал рану толчёным мхом, кормил, поил и обтирал влажной тряпицей. Даже коровьим молоком поил несколько дней, хотя в монастыре коров не было, Алексей это точно знал.

Только через неделю Алексей смог разговаривать.

– Как нога? – спросил он Захара.

– Очнулся? Тогда на поправку пойдешь, – улыбнулся тот.

– Нога цела?

– Кости целы, а мясо нарастёт.

– Послушник как? – Алексей спросил про монаха, на которого напал секач.

Захар отвернулся:

– Схоронили, четвёртый день как.

– А Ефрем?

– Третьего дня уехал. Оба монаха переяславских с ним и наших четверо – из бывших воев, кто оружием владеет. Обещал по весне вернуться – вроде даже с князем Владимиром. К тому времени фундамент крепость примет, можно будет и за стены браться.

– Выходит, я здесь до весны застрял?

– Можно и так сказать. А куда тебе в поход? В седле не удержишься, а уж в сече биться и вовсе не горазд.

Не горазд, это точно, поговорил – и то устал.

А ещё через неделю зарядили дожди – нудные, противные, и лили они целыми сутками. День стал сокращаться.

Алексей уже подсаживался на жёстком топчане, ел сидя. К нему стали наведываться монахи. По дождю ни в лес не пойдёшь, ни фундамент будущего храма Успенского не выведешь. И потому они за здоровье Алексея молились да проведывали его. С некоторыми из них Алексей сошёлся – почти подружился, особенно с молодым, Павлом.

– Я бы с секачом не сладил, – как-то однажды вдруг разоткровенничался тот. – Видел я его опосля – огромен! Чтобы не протух, братия разделала его и засолила. Представляешь – четыре кадки полных!

– Ну, это смотря какая кадка…

– Всё равно огромный. Я бы не смог, смелости не хватило.

– Я воин, мне перед любым врагом отступать не пристало, зазорно. Секач ведь и так одного послушника живота лишил. Что же мне делать было? Ждать, когда он остальных убьёт или искалечит?

– Верно. Потому я и говорю – смелый ты. Братия тебя уважает и молится за твоё выздоровление.

– Привет им передавай. Да сам заходи ещё, поболтаем.

– Привет передам, а заходить – время не всегда есть.

– Так дождь, промозгло, что на улице делать?

– Как не льёт, так печь делаем.

– На поварне?

– Зачем? Для обжига клинфы.

– Это что такое?

– Кирпич большой и плоский.

Камни под фундамент собирали на подводах со всей округи, а на стены их и вовсе не было. Вот настоятель и решил печь делать – до весны просохнет. А глины в округе полно, знай вози.

– Умно.

– В Суздале подсказали. Там из клинфы несколько храмов отстроены.

От монахов Алексей узнавал о новостях в монастыре, в миру, только вот новостей почти не было. Случись даже какое крупное событие, пока слух о нём до монастыря дойдёт – тут и весна наступит.

Лёжа на топчане, Алексей иногда тихонько поглаживал камень-талисман. Даже подумывать стал – не пора ли вернуться в своё время? Только и останавливало его, что рана ещё не зажила – как с ней в московскую квартиру возвращаться? Только жену испугать. К тому же он не знал, сколько времени прошло там, пока он был здесь. Может быть, часы, но вполне возможно, что и годы.

Мысль эту он отверг – пока отверг. Полнолуние нужно, да и рану подлечить надо, чтобы ходить смог. Сейчас же он даже оправлялся в бадейку деревянную, что у топчана стоит, потому как слаб очень после кровопотери. И так уходом Захара да молитвами братии ногу сохранил, а то и жизнь. Антонов огонь, или гангрена, по-современному – дело не шутейное, Захар рассказывал, как червей из раны на ноге вытаскивал. Хорошо, Алексей в беспамятстве был, не видел.

Но всё же он отъелся, набрался сил и ещё через неделю уже сам стал ходить. В монашеской плотницкой ему костыль сделали, вот на него он опирался и бродил по монастырю. Даже на утреннюю службу пришёл, чем вызвал неподдельную радость братии.

С тех пор Алексей сам стал выходить в трапезную и очень быстро пошёл на поправку. Погулять бы ему ещё, свежим воздухом подышать, только на дворе уже морозец лёгкий, и землю первым снежком укрыло. На своих двоих скользко, а уж с костылём – просто опасно. Упадёшь – рану растревожишь.