Я приказываю себе успокоиться.

Перевожу взгляд с судьи на пристава. Он беспокоит меня больше всех. Он стоит за спиной у священника, чтобы удостовериться, что тот сел.

«Отходите. Отходите. Отходите. Отходите».

Я опускаю руку в сумочку, нащупываю знакомые вещи, потом натыкаюсь на пистолет, которые тут же ложится мне в руку. Пристав отступает в сторону — этот подсудимый хоть и мерзавец, но имеет право пообщаться со своим адвокатом наедине. По залу суда, как крошечные насекомые, носятся слова — я не обращаю на них никакого внимания.

Я встаю — и как будто прыгаю с утеса. Мир завертелся в калейдоскопе цвета и света, тело набирает скорость, ноги — над головой. Потом я думаю: «Прыжок — первый шаг к тому, чтобы научиться летать».

В два шага я пересекаю проход. За один вдох приставляю пистолет к голове священника. И четыре раза нажимаю на спусковой крючок.

Пристав хватает меня за руку, но я не выпускаю оружие. Я не могу, пока не узнаю, что сделала это. Повсюду кровь, крики. Я падаю вперед, на заграждение, где и должна сидеть.

— Я попала? Он мертв?

Меня прижимают к полу, и когда я открываю глаза, то вижу его: священник лежит всего в нескольких метрах от меня, у него снесло половину головы.

Я выпускаю из рук пистолет.

Вес, давящий на меня, приобретает знакомые черты, и я слышу, как Патрик шепчет мне на ухо:

— Нина, прекрати! Перестань сопротивляться!

Его голос возвращает меня к действительности. Я вижу, как адвокат защиты прячется за столом стенографистки; вижу журналистов — их камеры вспыхивают, как поле светлячков, — и судью, который жмет на тревожную кнопку на столе и требует освободить зал суда. И белого как мел Калеба.

— У кого-нибудь есть наручники? — спрашивает Патрик.

Один из приставов протягивает наручники, отстегнув их от своего ремня, и Патрик сковывает мне руки за спиной. Поднимает меня на ноги и спешит к той же двери, через которую вошел священник. Тело Патрика окаменело, подбородок упирается мне в ухо.

— Нина, — шепчет он мне, — что ты наделала…

Как-то совсем недавно, стоя в собственном доме, я задала Патрику этот же вопрос. И сейчас я возвращаю ему его же ответ.

— Я сделала то, что должна была сделать, — говорю я.

И позволяю себе поверить в сказанное.

Летний лагерь — место, наполненное стрекотанием кузнечиков, там настолько все зеленое, что глазам больно смотреть.

Мне страшно в летнем лагере, потому что он на улице, а на улице есть пчелы. От пчел у меня холодеет в животе, уже при виде одной-единственной пчелы мне хочется сбежать и спрятаться. В кошмарах мне снится, что они высасывают мою кровь, словно мед.

Мама предупреждает вожатых в лагере, что я боюсь пчел. Они уверяют, что за все годы существования летнего лагеря еще ни одного ребенка не ужалили.

Я думаю: «Кто-то должен стать первым».

Однажды утром моя вожатая — девушка с ожерельем-макраме, которое она не снимает, даже когда идет купаться, — ведет нас в лес на прогулку. Говорит, что настало время для кружка. Она передвигает бревно, делает скамейку. Двигает второе, а там — осы.

Я замираю. Осы облепляют лицо вожатой, руки, живот. Она кричит, пытаясь смахнуть их с себя. Я бросаюсь к ней. Шлепаю ладонями по ее коже. Спасаю ее, даже несмотря на то что меня самого снова и снова жалят.

Летом после смены в лагере вожатые раздают награды. Голубые ленты каждому, с надписями жирным шрифтом. На моей написано: «Самый смелый».

У меня она хранится до сих пор.

В последующем Патрик недоумевает, почему он, зная, что любимое Нинино число — тринадцать, что шрам на подбородке остался у нее после катания на санках, что три Рождества подряд она хотела получить в подарок детеныша аллигатора, тем не менее не понимает, что творится у нее в душе. Что все это время внутри у нее была граната, готовая в любую минуту взорваться.

— Я сделала то, что должна была сделать, — бормочет она, пока он ведет ее через скользкий, залитый кровью зал суда.