— Елена, Елена… Перестань, ты ее напугаешь. — Силачка положила руку подруге на плечо.

Фокусница, чуть не плача, поднесла флягу с водой к губам Селии. Дотронулась до лица бедняжки, будто хотела погладить по щеке, но смущенно отдернула руку.

— Я вас где-то видела, — уверенно произнесла Лампри.

Молодая женщина оглядела маленький серебряный амулет с колокольчиками. Еще один фрагмент мозаики. И вдруг слова будто ручьем полились:

— Вы акробатки из Салоников, выступали перед султаном и валиде. С вами были две девчушки, я их хорошо запомнила — они всех кадин сразили наповал. А ты заставляла цветы появляться и исчезать так же, как этот амулет…

Селия резко замолчала, словно мысли оборвались. Воцарилась тишина.

— Храни нас Бог! — в один голос воскликнули Елена и Мариам.

— Ты была наложницей… в гареме? — поразилась силачка.

Лампри задумчиво взглянула на нее.

— Да. То есть нет. Не знаю. Наверное, была. В гареме? — озадаченно протянула она.

Как раз вовремя, хоть и неожиданно, силачка договорилась с капитаном небольшого двухмачтовика, того самого, который они видели утром на горизонте. Судно встало на якорь, чтобы пополнить запасы воды, и его владелец собирался продолжить путь на северо-восток, в Далмацию.

Подношений больше не было, Бочелли не появлялся, и великанша грешным делом подумала, что, наверное, ей это все померещилось. Женщины с легким сердцем отправились в путь по морю.

Селия — теперь все циркачки выучили имя — постоянно искала взглядом Елену. «Нимфа» побаивалась матросов, но в остальном выглядела жизнерадостной, спокойной, пока рядом был кто-то из группы. Похоже, бедняжка смирилась и с увечьем, и с ребенком. Она беспокоилась, только когда фокусница уходила слишком далеко, будто та была тонкой нитью, связывавшей ее с забытым прошлым — как вышитая сумочка, с которой бывшая наложница никогда не расставалась.

У Мариам, непонятно почему, на душе было неспокойно. Она с самого начала догадывалась, что Лампри — благородная дама. Нежные руки явно никогда не касались земли, бледное лицо казалось почти неестественным по сравнению с дочерна загорелой кожей акробаток. И еще она жила в гареме султана… Это уже слишком. Какие превратности судьбы искалечили ее тело и душу? Мариам чувствовала себя воровкой, похитившей бесценное сокровище. И от этого становилось не по себе.

Великанша сидела, прислонившись к бизани. Елена подошла и устроилась рядом.

— Кажется, наша Фессала счастлива. Как ты думаешь? Она вспомнила свое имя. Даже нас не забыла! Правда, больше ничего. Не знает даже, что без конца ищет в этой своей сумочке. А малыш? Что с малышом? — Мариам вспомнила ту ночь, когда они с русалчонком смотрели друг другу в глаза.

Елена лишь молча развела руками.

Женщины наблюдали, как Селия обращается с младенцем: кормит, моет — но, как и прежде, без малейшего оттенка чувств. Она никогда не брала малыша на руки, если не было необходимости, и не пела колыбельных. Ребенок, похоже, не доставлял матери ни радости, ни страдания.

— Никакой материнской любви… Уверена, что это ее ребенок? — покачала головой силачка.

— Да, ее.

Когда глава труппы принесла русалку в лагерь, Елена осмотрела ее и вымыла. Сама мать, она не могла ошибаться.

— У нее несколько разрывов в тайных местах, да и регулы обильные…

— Это как-то противоестественно, — нахмурилась Мариам, ковыряя дырку в кожаной жилетке.

— Такое бывает. — Фокусница притянула к себе одну из дочурок и крепко поцеловала. — Но знаешь, с этим ребенком… Может, так задумано природой.

— Что значит «задумано природой»?

— Ах, Мариам, Мариам, — вздохнула Елена, — младенец вряд ли выживет. Мы с тобой прекрасно это знаем. Он слабеет с каждым днем. Пора смириться.

— Я подумала… вдруг теперь все изменится.

— Оттого, что мать вспомнила, как ее зовут? Вряд ли. Но мы должны сделать все, чтобы помочь ей.

Елена поцеловала извертевшуюся на ее коленях Нану и неохотно отпустила.

Судьба молодой женщины казалась ужасной: словно плывет в открытом море, где совершенно не за что зацепиться. Ее ничего не удерживает в этой жизни.

— Возможно, — поежилась великанша. — А может, ей лучше было вообще ничего не вспоминать?

Мариам оглянулась на собственную жизнь: страх, боль, унижения. Она бы отдала все на свете, лишь бы забыть прошлое. Нутром чувствовала, что молодая женщина стала жертвой насилия: переломанные ноги, ребенок! Горло артистки словно сжала невидимая рука. «Увижу негодяя Бочелли, выбью из него правду, — подумала она. — Клянусь Наной и Лейей. Даже если это положит конец моей жизни. Не сойти мне с этого места, если вру».