Понимаете ли, Цецилия? Я отправляюсь… Я отправляюсь… отправляюсь богачом! На небольшом грузе своем я выручил сто на сто; я возвратил господину Дювалю пятьдесят тысяч франков. Мне остается еще пятьдесят тысяч, и дядя дал мне груз, который стоит около ста тысяч экю. Сверх того он дарит мне сто тысяч на свадьбу.

Понимаете ли, милая Цецилия, в каком я упоении? Я беспрестанно спрашиваю у капитана, Точно ли 8 марта назначено выйти в море, потому что мы должны отплыть 8 марта.

Он отвечает мне: да и что, если не будет противного ветра, он в этот день непременно выйдет в море, но в это время ветры обыкновенно дуют совершенно постоянно, а потому надеюсь, что нас ничто не задержит.

Боже мой, Боже мой! Так я увижу ее, увижу мою милую Цецилию, моего любимого ангела! Так все мои опасения были напрасны; так милости твои, Боже, неистощимы, и это счастье, сопровождавшее меня сюда, было только предвестником счастья, которое будет сопровождать меня во Францию.

Боже мой, ты благ, велик, милосерд; благодарю тебя.

Или, не правда ли, это она молится, бодрствует, это она заслужила перед тобой, Боже, и за себя и за меня.

Впрочем, у меня есть товарищ радости и счастья: Самуэль, бедный Самуэль; вы знаете, Цецилия, тот кормчий, о котором я говорила вам, бедняк, ему недоставало до счастья нескольких сотен франков, как нам недоставало нескольких тысяч. Понимаете ли, что тысячей экю я составил счастье человека? Эти тысячу экю, я дал их ему от вашего имени, Цецилия. По возвращении своем он женится на Женни, и если первый ребенок его будет мальчик, он назовет его Генрихом; если девочка, он назовет ее Цецилией.

Из этого вышло, что бедный Самуэль так же торопится теперь с отъездом, как и я.

Восемь дней! Как это долго — восемь дней! Ждать еще восемь дней, пока я стану приближаться к вам. По крайней мере, на корабле, или в экипаже, мчитесь ли вы на крыльях ветра, или на добрых лошадях, вы чувствуете, что двигаетесь, приближаетесь; движение утешает вас. Мать качает нас, когда мы малы; больших убаюкивает надежда. Мне кажется, что я лучше соглашусь остаться пятнадцать дней лишних в море с тем только, чтобы отправиться сию же минуту.

Я почти не решаюсь отправлять к вам это письмо, Цецилия. Если вы любите меня так, как я люблю вас, что, я боюсь, невозможно, и если наш корабль противным ветром или каким-нибудь случаем будет задержан лишнюю неделю, месяц, — какой пыткой будет для вас жизнь в беспрерывном ожидании! О! Вы будете ждать меня, Цецилия; я буду знать, что вы стремитесь мне навстречу, и не буду в силах сократить расстояние, нас разделяющее, кинуться к вам навстречу. О! Я знаю, что это будет для меня ужасным, невозможным, неслыханным несчастьем — я чувствую, что это будет хуже, нежели не иметь о вас известий, а между тем у меня недостает духу, чтоб не сказать вам: «Я еду, Цецилия, еду; ждите меня!»

Да, ждите меня, обожаемая Цецилия, да, я еду, спешу, ждите меня, вот я, возле вас, у ног ваших. Скажите, что вы меня любите, Цецилия; я же, я так люблю вас!

Без прощанья, Цецилия: через восемь дней я еду. До свиданья, Цецилия, до свиданья! Ждите меня с минуты на минуту. Еще раз, Цецилия, я еду.

Ваш Генрих».

Легко понять, какое впечатление такое письмо произвело на девушку. Она бросилась на колени перед распятием; потом, окончив молитву, она побежала к маркизе, чтобы сообщить радостную новость, но маркиза собиралась читать новый роман, в котором вымышленная любовь была для нее гораздо интереснее истинной любви ее внучки; тем не менее она искренне поздравила Цецилию и поцеловала ее в лоб.

— Вот видишь, дитя мое, — сказала она, — что твоя бедная мать не имела здравого смысла, когда она решилась на предположение о замужестве твоем за Дюваля. Стало быть, твоим счастьем ты обязана одной мне; не забывай этого, дитя мое.

Цецилия вернулась в свою комнату со стесненным сердцем. Упрек, сделанный ее матери в эту минуту, когда она была так счастлива, тронул до глубины ее сердце. Сперва она становилась на колени, чтобы благодарить Бога; теперь она опять стала на колени, чтобы попросить у него прощения своей матери.

Потом она прочла и перечла десять раз письмо, наконец она села за свое подвенечное платье.

Можно сказать, что бедняжка рассчитала работу по времени отсутствия своего жениха и должна была в одно время кончить свое платье и увидеться с Генрихом, потому что ей едва оставалось на восемь дней работы. Впрочем, прошло около девяти месяцев между тем временем, как были вышиты первый и последний цветок этого великолепного узора.

Но с какой душой, с какой радостью, с каким счастьем она теперь работала! Как оживали эти цветы под ее пальцами! Как они, соперники детей весны, казались детьми любви! Это шитье, бывшее вначале поверенным ее печали, теперь, при окончании своем, было поверенным ее радости!

О! Да, Генрих сказал правду, часы казались долгими бедной Цецилии, а между тем они прошли; настал вечер, ночь; Цецилия едва могла заснуть. Она вздрагивала при проезде всякого экипажа. Не писал ли Генрих, что «Аннабель» известна быстротой хода и что, может быть, она придет в одно время с письмом; правда, это было бы слишком много; Генрих предвидел это, могла случиться остановка. Должно было подождать по крайней мере дней восемь; так надеяться было неблагоразумно. Цецилия повторяла сама себе, что было глупо надеяться, и между тем надеялась.