Какая великолепная и грандиозная природа, милая Цецилия! И как я был бы счастлив, если б мог восхищаться ею вместе с вами! Как терялась бы мысль паша в пространстве этого бесконечного моря! Как погружался бы взор наш в это небо, столь чистое и прозрачное, что всегда думаешь достигнуть взглядом Бога!

По несчастью, вся эта природа чужда вам, Цецилия. Вы не знаете этих растений, не знаете этих цветов, не знаете этих плодов, и они вас не знают. Намедни, увидев распустившуюся розу, я вспрыгнул от радости: это мне напомнило Англию, Гендон, ваш загородный домик, ваш сад и вашу могилу.

Какой ужасный и драгоценный дар неба — память! В одну секунду я перенесся за тысячу восемьсот миль и сел рядом с вами, в беседке вашего сада, представил себе его до мельчайшей подробности, начиная с ваших великолепных друзей — роз, лилий, тюльпанов, анемонов и фиалок, до смиренного зеленого дерна, по которому прыгали, весело ища ежедневно бросаемые вами зерна, веселые зяблики, блестящие щеглы и дерзкие воробьи.

Не знаю, отчего это происходит, милая Цецилия, по сегодня сердце мое полно надеждой и радостью; здесь все так прекрасно, во всем такая сила, в деревьях столько растительности, в людях жизни, что мое вечное сомнение начинает проходить, и сердце мое, столь долго сдавленное, расширяется и дышит свободнее.

Уже несколько строк я не говорил вам, что люблю вас, Цецилия, но я боюсь слишком часто повторять вам это; мне кажется, что если б я говорил вам это на словах, то выражение глаз моих, звуки голоса заступились бы за мои вечные повторения, и вы простили бы мне их.

Вот входит дядя и непременно хочет вести меня смотреть его плантации. Я противлюсь. Но он говорит мне, что когда-нибудь они будут вашими, и этот довод решает меня расстаться с вами на час или на два. До свидания, Цецилия.

Знаете ли, Цецилия, что мы сделаем, если вы приедете когда-нибудь жить в Гваделупу? Мы снимем планы загородного домика и маленького садика, возьмем семян от всех ваших цветов, и в поместье дяди мы воскресим маленький рай Гендона.

Я провожу жизнь, делая предположения, строя карточные замки; потом молюсь, чтобы Бог не развеял моих снов и дал им время осуществиться.

По счастью, я почти всегда один, то есть с вами, Цецилия; вы ходите рядом со мной, я говорю с вами, улыбаюсь вам; и когда обольщение доходит до того, что я протягиваю руку, чтобы взять вас за руку, тогда вы исчезаете как дым, улетаете как призрак.

Когда уйдет корабль, который доставит вам это письмо, по всей вероятности, я не буду иметь случая писать вам раньше месяца или шести недель; теперь корабли отплывают редко; потом, через два месяца, отправлюсь и я, в свою очередь. Цецилия, понимаете ли вы, какова будет для меня та минута, когда я увижу берега Франции, когда я увижу Париж, увижу улицу де Кок, когда я взойду на пятый этаж, позвоню у вашей двери, упаду к ногам вашим? Боже мой! Как мне перенести такое счастье и не сойти с ума?

Прощайте, Цецилия, иначе я буду вечно писать вам, и для чего? Для того, чтобы сто раз говорить и повторять вам то же самое. Прощайте, Цецилия, не говорю вам, чтобы вы меня не забывали: любить одному так, как я люблю вас, невозможно. Прощайте, Цецилия, молитесь, молитесь о моем возвращении; я уверен, что до сих пор мне во всем так везло и столько счастья, в сотый раз повторяю вам, пугает меня.

Прощайте, Цецилия; поручаю прекрасному золотистому облаку, такому блестящему, что оно кажется колесницей ангела, напомнить вам обо мне; оно тихо и плывет к Франции по прозрачному небу, о котором не имеют понятия в нашем климате, и, посмотрите, вот оно удаляется в сторону, принимает вид орла с распростертыми крыльями, чтобы лететь скорее; благодарствуй, прелестное облако, благодарствуй; поклонись ей, пролетая мимо, и скажи ей, что я люблю ее.

Прощайте, я не расстался бы с вами, если б не боялся, что вы станете столько же бояться моих бесконечных писем, сколько я желаю получить от вас хоть одну строчку, хоть одно слово.

Прощайте еще раз, еще раз; я люблю вас… прощайте, прощайте!

Ваш Генрих».

Как ни длинно было это письмо, Цецилии оно показалось слишком коротким; она читала и перечитывала его целый день; наконец, как и другие, заучила его наизусть. Таким образом, вышивая свое прекрасное платье, бедняжка тихонько повторяла себе слова жениха; потом время от времени, как будто ей было мало заученного, она вставала, брала письма, чтоб больше успокоить сердце, дотрагиваясь до бумаги и смотря на его почерк.

Между тем шитье продолжалось. Узор, как мы уже говорили, состоял из великолепной гирлянды, которая шла кругом и должна была со средины подниматься до пояса и тут разделиться на ветви, из которых одни должны были идти по корсету, а другие прихотливо виться по рукавам; середина платья должна остаться гладкой.

Почти половина платья была готова, и, так как, по всей вероятности, Генрих возвратится еще месяца через три или через четыре, к его приезду оно будет совершенно окончено.

Время от времени маркиза спрашивала об отсутствующем, но таким тоном, как будто она осведомлялась о чужом ей человеке. Маркиза предполагала эту свадьбу не из дружбы к Генриху, но из отвращения к Эдуарду. Она только не хотела, чтобы внучка ее была женой конторщика.

А между тем дни шли за днями: Цецилия знала, что раньше шести недель не отойдет из Гваделупы ни одного судна. Так писал ей, если вспомните, Генрих. А потому она довольно терпеливо ждала все это время; потом, когда прошло два месяца, она начала беспокоиться. Наконец однажды утром с таким же трепетом счастья, с таким же выражением радости она получила новое письмо следующего содержания.

«Я отправляюсь, милая Цецилия, отправляюсь.

Корабль, с которым я посылаю это письмо, выходит только восемью днями прежде меня, и даже, может быть, так как «Аннабель» известна быстротой хода, я прибуду в одно время со своим письмом или прежде его.