Когда люди де Монфора исчезли, я помогла сестре надеть платье, и мы кое-как добрались до стен замка де Лаэрн. Нас нашли почти сразу, и, как только стало известно, кто замешан в таком ужасном деле, поднялся невероятный переполох. Всем было важно знать, какие именно сведения были получены людьми де Монфора. Но прежде чем я призналась в том, что выдала многое ради спасения жизни Амиции, она вдруг прервала меня и заявила, что во всем виновата она сама. Сказала, что не выдержала пыток, что у нее был только один выбор — между смертью и изменой. Видели бы вы маску ледяной ненависти на лице Колетты. Я никогда не забуду, как она произнесла: «Лучше бы ты выбрала смерть!»

— Так зачем же вашей сестре понадобилось брать вину на себя?

— Она же не знала правды своего рождения. Считала себя родной дочерью Колетты, а меня безродной сиротой. Амиция посчитала, что мне не выжить после случившегося. Но истина заключается в том, что неродная нам Колетта различала нас довольно плохо, в основном по одежде. По изложенным выше причинам ее материнские чувства оставляли, мягко говоря, желать лучшего, видела она нас крайне редко и, как вы понимаете, могла легко нас перепутать. Кровавое месиво вместо лица делало Амицию неузнаваемой. Добавьте сюда окровавленное платье, грязное тело и признание в измене, слетевшее с ее потрескавшихся губ. Колетта решила, что она — это я. Можно ли мне немного воды? — прервалась леди де Лаэрн. — Уже много лет мне не доводилось столько времени говорить беспрерывно.

Мгновенно подскочивший судейский поднес ей стакан, в то время как Эдуард продолжал хранить молчание.

— Зная всю правду, Колетта сделала тонкий ход, прокляв Амицию как простолюдинку, предательницу и шлюху, а затем приказала выкинуть ее из замка среди ночи, несмотря на ее плачевное состояние. Я тоже не молчала. Пыталась опровергнуть то, что сказала Амиция, взяв на себя мою вину, и пыталась объяснить все, как было на самом деле. Поверьте, я сорвала голос от собственных воплей, чтобы доказать, что во всем виновата именно я. Бесполезно. С точки зрения Колетты, я была озабочена только тем, что лишусь верной подруги, не больше. Меня, бьющуюся в истерике, заперли в собственных комнатах — кстати, не только моих, но и Амиции. Той же ночью во всей округе уже было известно, что сирота-горничная, которую из милости приютили в доме де Лаэрнов, стала подлой изменницей, преданной анафеме. Персоной нон фата — кажется, так говорили римляне? Когда меня выпустили, Амиции уже не было в доме.

— Хм! И вы просто смирились с таким положением собственной сестры? — спросил Эдуард.

— Отнюдь! — покачала седой головой леди де Лаэрн. — Я была вне себя, осознав положение Амиции. Где она? Что с ней? И вновь я обратилась к Колетте, убеждая, что во всем виновата только я. А она ответила мне, что я потеряла разум, и на этом разговор был закончен.

— Неужели вы никогда не пытались поговорить с ней снова?

— Пыталась, — улыбнулась леди де Лаэрн. — Несколькими месяцами позже, когда армия де Монфора вернулась в Бордо, меня разыскал английский офицер. Он охранял Амицию по пути в Англию и рассказал, что она останавливалась вместе с леди де Монфор в замке Кенилворт. Похоже, этот офицер был влюблен в Амицию, потому что не скрывал досады, когда упомянул, что она завязала дружбу с богатым английским лордом и собралась за него замуж.

— Морис Фокс, — произнес Эдуард, словно размышляя о чем-то.

— Именно так, — утвердительно кивнула леди де Лаэрн.

— И что этот английский офицер? — вдруг спросила Сибилла, поднимая взгляд на старую женщину, так похожую на ее мать. — Он не рассказывал о себе? Кто он и откуда, как его имя?

Сибил де Лаэрн отрицательно покачала головой в ответ:

— Никогда его больше не видела.

Сердце Сибиллы гулко застучало, потому что она ничуть не сомневалась в том, что только что услышала о собственном отце, о том самом человеке, который всячески оберегал ее, охранял по дороге и заботился. Ведь он так любил Амицию.

— Через несколько лет, — продолжала леди де Лаэрн, — я совершенно неожиданно получила от сестры письмо. Она сообщала о смерти своего мужа, оставившем ее с тремя маленькими дочерьми на руках. Амиция находилась в отчаянии и просила у меня защиты в надежде, что Колетта со временем смягчилась и не откажется принять ее обратно в свой дом. Однако стоило мне лишь заикнуться на этот счет, Колетта пришла в ярость. Оказалось, что она до сих пор ужасалась поступку, как она полагала, Амиции, невзирая на то что этим была спасена жизнь обеим девочкам. Мнение ее на этот счет со временем нисколько не изменилось. По ее словам, две жертвы были бы каплей в море по сравнению с тем, что узнали люди де Монфора. Колетта считала, что Амиция навсегда сделала свой выбор. Кончилось тем, что она отослала письмо обратно с припиской, в которой требовала от Амиции навсегда исчезнуть из ее жизни и никогда не пытаться восстанавливать отношения.

Сибилла живо вспомнила тот день, уже после сражения в Льюисе, и горькие слезы матери, когда письмо вернулось назад.

— Таким образом, когда в нашем доме появился лорд Гриффин со своими расспросами, моя мать поведала ему известную ей правду, чтобы успокоить собственную совесть, а по сути, лишь официально закрепила ложную версию случившегося. Она не пролила ни единой слезинки. Воистину Колетта была железной женщиной, бессердечной. Может быть, это и неправильно, но я испытала громадное облегчение после ее смерти.

— Для чего же сейчас вам понадобилось это признание? — спросил Эдуард. — Почему вы не сделали его много раньше? И откуда мне знать, что все сказанное вами — правда? Боюсь, Филипп [3] будет весьма недоволен.

— Не понимаю, почему это должно заботить Филиппа, — пожала плечами леди де Лаэрн. — Я стара и не имею собственного наследства. Все мое состояние находится в руках дальнего родственника — кузена по мужской линии, которому абсолютно все равно, жива я еще или нет. С какой стати он будет оказывать поддержку старухе приживалке в одном из его домов?