— И никто не узнает, где могилка моя — потерянно бурчал Середа. Даже странно — когда их гнали в колонне пленных, во время побега — молодцом держался парень. И когда мчали азартно в чужих карнавальных нарядах — тоже орлом глядел, как немца-то именинного лихо облапошил! А тут что-то скис, вид потерянный какой-то. Сам Лёха тоже себя чувствовал не лучшим образом. Пытался разобраться в себе — и не получалось. Чем-то именно эти погибшие подействовали на нервы. Непонятно почему — но вот именно эти. Даже не гражданские.

Лошаденция действительно привела к воде — небольшому прозрачному ручейку, который, продираясь по лесу, намыл из-за всякого лесного хлама разного размера бочажки. Животина стала пить воду аж со стоном, аж вздрагивала всем телом.

— Что дальше делать будем? — спросил Лёха Семенова, аккуратно умывавшегося из того же бочажка. Тот не спеша закончил умывание, попил водички, потом ответил:

— В ближайшей деревне махну лошадь на харчи. Много за нее не дадут, заморенная. Да битая впридачу, но это дело поправимое, а нам и харчей не пуды нужны. Бензина, конечно, не раздобудем, ну да не бары мы, пешочком оно и спокойнее.

— А если немцы в деревне?

— Ты же сам видел, не во всех они деревнях сидят. Выберем ту, что поспокойнее. А если не захотят меняться — пойдет кобылка с нами, она немного в себя придет — в ходу и тебе не уступит. А уступит… Ну тогда мы ее на мясо. Конина съедобна, нам надолго хватит, было б где нажарить.

— Тех, что на телеге — так и оставим? — не удержался Лёха.

— А что ты предлагаешь?

Менеджер хотел было ответить, но удержался. Землю рыть у него получалось плохо, когда послали его с лопатой углубить воронку, копать в итоге все равно пришлось буряту да дояру. И у них это ладилось как-то легко и с виду — запросто. Потому выходило, что предложив похоронить почему-то именно этих ребят, ни с того, ни с сего выбрав их из сотен таких же, Лёха просто взвалит работу на тех, кто копать может — Середа с дыркой в ладони тоже в это дело не годился, вот и получалось, что проявив благородство, менеджер просто заставит работать бурята с дояром.

— Ты, парень, нынче на войне. А на войне убивают. Тысячами. И главная задача тут — убивать. До смерти. Не убьешь ты — убьют тебя. И это — главная работа. Так понятно? — глядя ему прямо в глаза, с расстановкой спросил колхозник.

— Понимаю — понуро ответил потомок.

— А раз понимаешь, держи хвост пистолетом! Троих закопать — это час работы, даже если мелко рыть. Мы за час пару верст отмахаем. Вот и смекай, что нам полезнее.

Менеджер глубоко и печально вздохнул.

— Городские — с легким оттенком сильного превосходства сказал буряту колхозник.

Тот молча кивнул, копаясь в одной из многочисленных немецких торб.

Пока скотинка пила воду, вливая ее в себя словно в бездонную бочку мужики рассмотрели лошадью рану — так же старательно и серьезно, как до того обрабатывали дырку в ладони артиллериста, почистили, смазали чем-то и присыпали порошком, проконсультировавшись по поводу немецких надписей на склянках с знатоком германского языка. Лошадь все это терпеливо перенесла, словно понимала пользу для себя. Дальше нашли полянку, где кобылку пустили попастись, спутав из предосторожности ей передние ноги, дояр подхватил винтовку и исчез, убыв на разведку, а троица осталась караулить животное и ждать результатов.

— Надо черстветь душой. Нельзя эмоции в себе допускать — словно продолжая давний разговор, сказал Середа.

Бурят презрительно фыркнул, показывая всем своим видом, что категорически с этим утверждением не согласен. Артиллерист минуту-другую словно бы боролся с собой, потом словно в холодную воду кинулся, решительно заявив:

— Я не трус. Но меня такое до усрачки пугает. В бою погибнуть — пустяк, не страшно, але вот так — жутко. И что хотите, можете говорить. У меня мороз по коже, как представлю, что лежишь, знаешь, что хана, сегодня товарищ слева помер, товарищ справа — вчера похолодел и стонать перестал. А ты лежишь и знаешь, что никуда тебе не уползти. И днем мухи с комарами. А ночью — сырость и холод. И постоянно знаешь, что все, тут в этом сраном лесу твоя жизнь молодая и кончится. И мало того, что кончится, так твое тело, мяско с жирком, глаза стекленелые будут жрать всякие эти… Вороны там разные, хорьки… И эти, что мушиные диты. И все твои радости, мысли, чувства — все только для корма опарышам этим. Для того папа с мамой растили.

Артиллериста передернуло от омерзения. Помолчали. Потом он продолжил:

— И будешь так вечно валяться, сначала как скелет в лохмотьях, потом череп отломится и с телеги скатится как мяч. И как не было тебя. И найдет если кто в этой глухомани — кому это интересно, что был вот такой хороший человек, интересный, веселый, девушки любили, а осталась куча костей и тряпок никчемных…

Лёха кивнул. Середе удалось очень образно и точно передать в понятных словах именно то, что чувствовал и сам менеджер.

— Намда бy гомдыт, энэтнай тиимэ бэшэ даа! — непонятно выговорил Жанаев. Потом спохватился и, явно волнуясь, пояснил по-русски:

— Извины, не так эта. Не правата твоя. Мы — мужчыны. Дело так — дом защищать. Положено — нашел он с облегчением подходящее и понятное слово.

— С этим не спорю. Но мне от того, что видел — жутко — сбавляя температуру высказывания, устало пояснил артиллерист.

— И мня тоже в страхе — кивнул бурят.

— Да ну? Я думал, ты как из камня сечен — удивился неподдельно Середа.