— Невезуха — огорченно цыкнул ртом Петров и кинул пистолет в траву.

— Что такое? — спросил его Семенов.

— Гнутый. Ни взвести, ни обойму вынуть. Не пистоль, а стоп-машина. Ну да понятно. Хорошо землячка обо что-то приложило — стал, как мешок с костями и вон ноги переломаны…

Ноги у покойника и впрямь лежали так, словно в них добавилось еще несколько суставов. Но это-то еще ладно, вот то, что половина лица была снесена напрочь, и потому скалился мертвец жутковатой улыбочкой, действовало на нервы сильнее.

— Прямо как Габайдуллина распотрошило — сказал Петров и стал расстегивать хитрые лямки от парашюта.

— Габайдуллина — взрывом — заметил Семенов.

— Так и этот тоже под взрыв попал, наверное.

— Белье снимать не будем?

— Обойдется… правнучек… Ты б его послушал, обормота. Носки оставим?

— Оставим. А слушать… Не хочу я его слушать. Мне он полезного ничего не расскажет. А кто там наверху кого подсидел — мне это знать ни к чему. Здоровее буду.

— Ишь ты какой. Умный — иронично — уважительно протянул токарь.

— А люди везде одинаковы. У нас так три председателя колхоза поменялись — все друг на друга в район письма писали. А сядет новый на стул председательский — на него пишут — немного путано пояснил Семенов, но Петров все понял, кивнул.

— Интересно — каково оно — носить шелковые портянки? — спросил, помолчав Петров.

— Не знаю — отозвался Семенов, вспомнив, что бабушка рассказывала, когда сказки, то в сказках этих как раз сказочные цари все носили именно шелковые портянки. Для Семенова с детства это было символом сказочного богатства, впрочем, для бабушки видно тоже.

Петров примерился и, достав полученный по наследству ножик, стал кромсать парашют.

— Ты что, сдурел? Это же военное имущество! — испугался Семенов.

— Не трусь и не боись — правнучек-то хоть и чушь всякую нес, а вот про то, что сюда мы вернемся еще нескоро — не то через год, а может и через три, это точно помнит. На войне и год-то много. Ты-то зачем это полотнище из болота выволок? Тут наших интендантов нет. Небось намылился на сало обменять, а? — пояснил свои действия Петров.

— А хоть бы и так — буркнул Семенов — ты что-то против сала имеешь?

— Ты что, никак нет, ничего против сала не имею, всегда «за» причем обеими руками — дурашливо изобразил крайний испуг горожанин, задрав вверх обе лапы.

— Ладно тебе балаганить, нехорошо это при покойном-то — осуждающе заметил деревенский.

— Ему уже все равно. Как — обратно в воду спихнем? Или все же похороним?

— Похороним. Нет?

— Отчего ж не похоронить хорошего человека. Давай начинай, я подменю.

Рыть получилось недолго — вода была совсем близко и ямка вышла неглубокой, на дне сразу стала наливаться лужица, сочилась водичка и с боков ямки. Нехорошо, конечно, что лег старшина опять в воду, но по сравнению с очень многими, погибшими в эти окаянные дни, даже это погребение выглядело почти по — человечески. Петров удивил — поднял брошенный пистолет — действительно сильно погнутый, заметно было простым глазом — и аккуратно положил мертвецу на грудь. Накрыли разбитое лицо лопухом и засыпали неизвестного парня, от которого остались только парашют, казенное обмундирование, ботинки, ремень с кобурой да горстка мокрых бумажек — пять червонцев, два билета в театр на довоенное еще воскресенье да какие-то справки, на которых все написанное размылось, и было нечитаемым. На минутку Семенов задумался — ему хотелось положить кожаную шапку летную на могилу, но решил этого не делать — и шапка была нужна живым, и мертвому эта почесть была без толку. По — быстрому простирнули вещички. Старательно обнюхали. Нет, ничем не пахло, кроме болота.

И молча вернулись обратно.

Семенов деловито развесил мокрые одежки на ветках, так чтоб просохли, ботинки на колышки повесил и стал собираться для выхода в деревню. Решил сначала сходить налегке, взяв с собой только винтовку и сапоги взводного. Если все заладится, то можно потом всей артелью заявиться, с коровой вместе, там глядишь и переночевать по-человечески пустят, а не заладится — так удирать так проще. Подумав, взял с собой сырые купюры, война войной, а деньги — они все — таки деньги.

— Тебя проводить? — спросил Петров. И пошел следом. За прошедшее время он уже стал обстрелянным бойцом и понимал, что вдвоем идти безопаснее. Семенов мимолетно подумал, что видно чешется язык у Петрова, раздувает его то, что он от потомка этого нелепого услыхал, а вот ему совершенно не хотелось чужих тайн слушать, тем более, что тайны — то эти были опасны. В отличие от Петрова, которому жизнь еще по жопе не хлестала, сам Семенов успел хлебнуть лиха, семью его раскулачили, аккурат в самом начале коллективизации и все из-за деда, который неуемно хотел выбиться в купцы гильдейские, для чего ему, крестьянину, надо было скопить весьма приличную сумму денег. Ради этих денег дед всю семью поставил на уши, работали Семеновы как одержимые, начиная работу раньше всех и кончая — позже. Дед еще и лавочку у себя в избе открыл и торговал всякой всячиной, благо в деревне больше лавок и лабазов не было. И потому в любое время суток в окошко стучали — и дед вскакивал продать даже и стакан семечек или полфунта леденцов с красивым названием «Ландрин».