— Я расскажу Гэнси, — пригрозил Ноа.

— Не думаю, что сможешь.

— Когда появится Кавински?

— Ноа, — с нежностью сказал Ронан, положив свою ладонь на холодную, мертвую как уже семь лет руку Ноа, — ты начинаешь меня бесить.

Зеркало заднего вида разрезал свет фар. Спустя семнадцать минут после назначения встречи прибыл Кавински.

Ронан наблюдал в зеркало заднего вида, как медленно подъехала Митсубиши. Её черный рот зевнул; нарисованный острый нож сбоку был точно таким же, как на предыдущей машине Кавински.

Митсубиши встала рядом с Камаро. Пассажирское окно начало открываться. На Кавински были его солнцезащитные очки в белой оправе.

— Линч, ублюдок ты эдакий, — сказал он вместо приветствия. Ноа он не признал, а скорее всего, просто не видел. Ронан свернул запястье в кулак, чтобы показать Кавински средний палец. Мышечная память.

Кавински оценил Свинью.

— Я впечатлен.

«Я её нагрезил», — хотелось выкрикнуть Ронану.

Но вместо этого он вздернул подбородок в направлении Митсубиши. Было трудно поверить, что машина была настоящей. Он видел, как предыдущая горела изнутри. Кавински, должно быть, покончил с той, а на следующее утро заменил её другой. А граффити? Может, он сам его намалевал, хотя сложно представить Кавински, уделяющего время чему-нибудь не порошковообразному.

Ронан ответил:

— Это про одного из нас.

— О, с этим одним происходит несколько больше. Тебе не нравится?

Рука Ронана, лежащая на рычаге коробки передач, слегка дрожала. Количество светящих фар в зеркале увеличилось — прибыла свора Кавински. Их лица оставались анонимными за затемненными стеклами, но Ронан знал их машины: Супра Джанга, RX-7 Скова, Гольфы Свона и Прокопенко. Он побеждал их раньше.

— Всю родню притащил, — заметил Ронан.

Через несколько минут все они разъедутся высматривать копов. Первый проблеск радара, и предупрежденный Кавински исчезнет, прежде чем успеет остыть асфальт.

— Ну, ты меня знаешь, — радушно сказал Кавински. — Я просто ненавижу быть в одиночестве. Так что, трахнешь старушенцию, в которой сидишь, или так и будешь держаться с ней за ручку?

Ронан приподнял бровь.

Ноа произнес:

— Ронан, не смей. Гэнси прибьет тебя. Ронан…

Через открытое окно Ронан спросил ровным голосом:

— Ты собираешься гоняться с теми тенями, болгарский кусок дерьма из Джерси?

Кавински медленно кивнул на вопрос, будто соглашаясь, почесывая запястье, лежащее на руле. Он выглядел очень усталым или очень скучающим.

— Вот чего я никак не пойму. — Светофор моргнул красным, заставляя линзы его очков покраснеть. — Кто из вас сверху: ты или Гэнси?

Внутри Ронана разгорелось что-то черное, неторопливое и отвратительное. Его голос был цианидом и керосином, когда он сказал:

— Вот что произойдет: я выиграю у этой тачки, потом я вылезу из своей, а затем я выбью из тебя все дерьмо.

— Чувак, триста двадцать лошадиных сил говорят, что ты ошибаешься. — Кавински почесал шею. На нем была белая майка, и его выставленные на показ плечи были резко очерченными и прекрасными, как у трупа. — Но помечтай.

Его окно закрылось. Через тонировку цвета темного асфальта едва было видно, как он снял очки и бросил их на пассажирское сидение.

Весь мир сейчас превратился в светофоры над двумя автомобилями.

— Ронан, — предупредил Ноа, — у меня очень плохое предчувствие.

— Это называется быть мертвым, — ответил Ронан.

— Такие шутки смешны только живым.

— Хорошо, что я такой.

— Это пока.

Ожидание зеленого. Глаза Ронана не смотрели на светофор над головой, а следили за сменой сигнала на другой стороне. Когда красный сменился желтым, у него было две секунды, чтобы тронуться с места.

Ронан приотпустил ногу с педали сцепления, надавив на газ, держа машину на месте. Стрелка тахометра задрожала чуть ниже красной линии. Двигатель был живым, рычащим, гремящим. Этот звук заменил Ронану пульс. Из-под задних покрышек валил дым, который затем влетал во все еще открытые окна. Сквозь вой Свиньи Митсубиши Кавински была едва слышна.

На одну-единственную секунду Ронан позволил себе подумать о своем отце, о Барнс и о снах, из которых он вытянул столько всего невозможного. Он позволил подумать о той части себя, которая была бомбой. Фитиль её сгорал быстро, а сама она была разрушительной, практически ничего после себя не оставляющей.

Светофор на другой стороне улицы все еще горел зеленым. Светофор над головой загорелся красным как предупреждение.

Что хочет съесть его заживо.

Светофор на противоположной стороне загорелся желтым. Секунда. Его нога скользнула подальше от сцепления. Другая секунда. Рычаг переключения передач вспотел под его рукой.

Зеленый.

Машины сорвались с места, пересекая черту. Это было рычанием, рычанием, рычанием, и это было, как ни странно, смехом Кавински, прорывавшимся сквозь шум.