В руке Ронана маска была тонкой, как лист бумаги, все еще теплой от прерывистого дыхания Адама. Девочка-Сиротка спрятала свое лицо у него в боку, её тело сотрясалось рыданиями. Её тоненький голосок был приглушен:

— Tollerere me a hic, tollerere me a hic. .

«Забери меня отсюда, забери меня отсюда».

Ночной ужас Ронана на заднем плане приближался. Он уже был достаточно близко, чтобы почуять его запах.

Адам издавал своеобразные страшные звуки. Когда Ронан поднял глаза, то увидел, что маска — это все, что осталось от лица Адама. Когда он стал оттягивать её от Адама, то увидел мышцы и кость, зубы и глазное яблоко. Пульс Адама качал кровь от каждой мышцы к следующей повстречавшейся. Адам прислонился к стене, жизнь вытекала из него. Ронан схватил маску, в его конечностях стучал адреналин.

— Я верну её обратно.

Пожалуйста, пусть сработает.

— Ронан!

Ронан скорчился на своей кровати, полуприслонившись к стене, его наушники все еще висели у него на шее. Его тело было застывшим, как всегда после сновидения, но на этот раз он чувствовал огонь в каждом нерве. Ночной кошмар все еще качал через него адреналин, однако он не мог пошевелиться, чтобы использовать его. Его дыхание превратилось в большие, сбивчивые вздохи. Он не мог распрямиться или ответить, или перестать видеть изувеченное лицо Адама.

Было утро. Ранее серое утро, дождь бил в окно рядом с его головой. Он проплывал над собой. Парень внизу был заперт в незримом сражении, каждой жилкой бугрившемся на его руках и шее.

— Ронан, — прошептал Ноа. Он присел в дюймах от него, бесцветный в утреннем свете. Он был достаточно плотным, чтобы оставить на пледе следы от колен, но недостаточно, чтобы отбросить тень. — Ты проснулся, ты проснулся.

Целую долгую минуту Ноа, моргая, смотрел на него, в то время как Ронан оглядывался, выловленный из сна. Постепенно сердце замедлялось. Ледяными прикосновениями к пальцам Ронана Ноа освободил его от остатков грез. Маска. Ронан не хотел приносить её с собой. Он должен был её уничтожить. Возможно, он мог бы сжечь её.

Ноа поднял её в оконном рассеянном свете и вздрогнул. Поверхность маски была забрызгана темно-красными каплями. «Чью ДНК, — гадал Ронан, — обнаружат в этой крови в лаборатории?»

— Твоя? — спросил еле слышно Ноа.

Ронан покачал головой и снова зажмурил глаза. Под закрытыми веками он опять видел ужасное лицо Адама, не Ноа. Из угла комнаты раздался звук. Не из того угла, где стояла клетка Чейнсо. И звук, непохожий на вороненка. Это было продолжительное, медленное царапание по деревянному полу. Затем стремительно, словно соломинкой по велосипедным спицам. Ткк-ткк-ткк-ткк-ткк.

Это был звук, который Ронан слышал прежде.

Он сглотнул.

Он открыл веки. Глаза Ноа уже были широко распахнуты. Ноа спросил:

— Что тебе снилось?

Гэнси проснулся до рассвета. Вот уже некоторое время ему приходилось вставать рано для командной практики, но он все еще иногда сидел, вытянувшись в струнку в 4:45 утра, готовый пуститься в дорогу. Обычно он бы потратил эти бессонные ранние часы на тихое перелистывание своих книг или поиски в интернете новых ссылок на Гледовера, но после исчезновения Энергетического пузыря он не мог заставить себя продуктивно работать. Вместо поисков, он отправился на улицу по мелкому дождю к раннеутренней Свинье. И он немедленно нашел утешение. Сколько же времени он провел, сидя вот так в машине, делая домашку перед тем, как идти на занятия, или стоя на обочине, или гадая, что будет делать, если так и не найдет Глендовера, чувствуя себя как дома. Даже когда машина не была на ходу, в ней равномерно пахло старым винилом и бензином. Когда он сел, дорогу в машину нашел одинокий комар и принялся звенеть у его уха, высокий тремоло против басов континуо дождя и грома.

Энергетический пузырь пропал. Глендовер был в нем — должен был быть — и он пропал. Капли стучали и растекались по лобовому стеклу. Он думал о дне, когда был ужален осами до смерти и все равно выжил. Гэнси копался в памяти до тех пор, пока не перестал ощущать трепет от шепота имени Глендовера на ухо, вместо этого, начав жалеть себя, у него столько друзей, а он, тем не менее, чувствовал себя очень одиноким. Он понимал, что ему удавалось утешать их, но никогда наоборот.

«А ведь именно так и должно быть, — подумал он, внезапно разозлившись на себя. — Все у тебя было просто. Чем хороша вся эта привилегированность, ты, испорченная неженка, если не можешь твердо стоять на ногах?»

Дверь Монмаута распахнулась. Ноа сразу же заметил Гэнси и неопределенно махнул. Похоже, это означало, что ему был нужен Гэнси, и, более того, в этом жесте чувствовалась срочность.

Пригнув голову под дождем, Гэнси присоединился к Ноа.

— Чего?

Еще взмах рукой. И они вошли внутрь.

Внутри несильные запахи здания — ржавых креплений, древесных червоточин, его мяты — перекрывал незнакомый аромат. Что-то влажное, странно насыщенное и неприятное. Возможно, это было привнесено дождем и влажностью. А может, в углу издохло какое-нибудь животное. Подгоняемый Ноа, Гэнси осторожно шагнул в главную комнату, вместо того, чтобы идти дальше на второй этаж. В отличие от второго этажа, на первом тусклый свет падал из маленьких окошек, находящихся высоко в стенах. Ржавые металлические колонны поддерживали потолок, расположившись широко, чтобы оставить место для всего, для чего комната была предназначена. Нечто существенное в высоту и ширину. Все было в пыли на этой забытой фабрике — пол, стены, движущийся воздух. Она была непривычной, просторной, неподвластной времени. Жуткой.

Ронан стоял посреди помещения спиной к ним. Этот Ронан Линч был не тем, кого Гэнси впервые встретил. «Этот Ронан, — подумал он, — был бы опасливо заинтригован молодым человеком, стоящим в пыли». Голова Ронана была склонена, но во всем остальном его осанка была настороженной, недоверчивой. Его злая татуировка зацепилась за черную футболку. Этот Ронан Линч был опасным и опустошенным созданием. Он заманивал тебя, чтобы занять твое место.

«Не думай об этом Ронане. Вспоминай другого».