Субботними утрами отец часто водил меня в кино, если шел интересный ему фильм или если заняться было больше нечем. На главной, упиравшейся в Залив улице города стоял оборудованный кондиционерами кинотеатр под названием «Трикси». Первый сеанс начинался в десять утра, а последний заканчивался в четыре: короткометражки, мультфильмы и большие картины шли без перерывов, плати пятьдесят центов и смотри сколько хочешь. Мы просиживали в зале весь день, жуя попкорн и запивая его «Доктором Пепперсом», наслаждаясь Тарзаном или Джунгли-Джимом, Джонни Мак-Шейном, Хопалонгом Кэссиди, а заодно и комиками Лорелом и Харди, выпусками новостей и старой военной хроникой, которую особенно любил отец. В четыре часа мы выходили из прохладного зала в горячий, припахивавший солью, бездыханный воздух послеполуденного морского берега, нас слепило солнце, мучила легкая тошнота, мы молчали, потратив день впустую.

В одно из таких утр мы сидели бок о бок в темноте и смотрели выпуск новостей 30-х годов, посвященный двум гангстерам, Клайду Бэрроу и Бонни Паркер, которые терроризировали (так сказал закадровый голос) несколько юго-западных штатов, совершая грабежи и убийства и покрывая себя постыдной славой, пока не пали от рук полицейских, целый отряд которых сидел в засаде на сельской дороге Луизианы и расстрелял их из кустов, положив конец преступной карьере этой парочки. Обоим было всего лишь по двадцать с небольшим лет.

А выйдя после полудня на влажно душную, пришибленную солнцем улицу — дело было в июне, — мы обнаружили, что кто-то (владельцы «Трикси») установил перед кинотеатром низкую грузовую платформу. На платформе стоял старый серый четырехдверный «форд» 30-х годов, весь в дырках, без стекол, с издырявленным капотом и дверцами, со спущенными шинами. Рядом с баранкой был закреплен плакатик, гласивший: «машина в которой погибли бонни и клайд — мы выплатим 10 000 долларов тому, кто докажет, что это не так». К автомобилю вела деревянная лесенка, владельцы кинотеатра предлагали любому желающему заплатить пятьдесят центов, подняться к машине и заглянуть в нее — как если бы там все еще сидели мертвые Бонни и Клайд и каждый мог их увидеть.

Отец постоял на горячем бетоне, разглядывая автомобиль и гуськом тянувшихся к нему зевак — детей и взрослых, женщин и мужчин; они проходили мимо машины, заглядывая в нее, отпуская шуточки, изображая стрекот пулемета и смеясь. Отец платить за посмотр не собирался. Он сказал, что машина — фальшивка, иначе бы она здесь не стояла. Мир устроен совсем не так. К тому же краска на ней свежая, а пулевые отверстия не настоящие. Он много раз видел пробитые пулями самолеты, пули оставляют совсем другие дыры — побольше и с рваными краями. Но разумеется, бросать деньги на ветер все это никому не мешает.

Впрочем, после того, как мы несколько минут простояли на тротуаре, глядя на машину, он спросил:

— А ты, Делл, не хотел бы стать грабителем банков? Интересное, наверное, занятие. И мать бы ты здорово удивил.

— Нет, не хотел бы, — ответил я, вглядываясь в посверкивавшие пробоины и в деревенское дурачье, которое всовывало головы в окна машины, вскрикивало и гоготало.

— Уверен? — спросил отец. — А я бы, пожалуй, попробовал. Хотя повел бы себя поумнее этих двоих. В таком деле, если не думаешь головой, в конце концов превращаешься в кусок швейцарского сыра. Твоей матери то, что я сказал, конечно, не понравится. Не передавай ей наш разговор.

Он притянул меня к себе. Нагретая солнцем рубашка отца попахивала крахмалом. И мы пошли домой.

Матери я ничего не сказал и даже не думал об этом разговоре никогда — вспомнил о нем лишь спустя долгое время, после того, как мы с сестрой стояли на веранде и смотрели вслед уезжавшим грабить банк родителям. Тогда я все эти мелочи в одну точку еще не свел, потом — да. Отцу всегда хотелось сделать то, что он сделал. Одним людям охота стать президентами банков. Другим — эти банки грабить.

То, что я знаю о самом ограблении, известно мне из маминой «хроники» и статей «Грейт-Фолс трибюн», каковая газета находила его, как я уже говорил, потешным и поучительным — историей, которую она просто обязана предложить вниманию публики. Впрочем, я реконструировал случившееся и в моем воображении — так сильно волновала меня мысль о том, что это ограбление, столь нелепое и непостижимое, совершили наши родители, словно желая сделать все, что о нем писали, таким же никуда не годным, как и его объяснения.

Предположительно, каждый из нас обдумывает ограбление банка примерно так же, как временами старательно планирует, лежа ночью без сна в постели, убийство давнего врага — подгоняя одну к другой сложные составные части плана, подправляя детали, возвращаясь назад, чтобы учесть в более ранних расчетах совсем недавно пришедшие нам в голову возможности попасться с поличным. В конечном счете мы сталкиваемся с неустранимой логической проблемой: как бы ни были мы умны, продумать все тонкости до единой нам ну никак не удастся. После чего заключаем: сколь ни приятно думать, что мы могли бы убить нашего врага (а сделать это так или иначе необходимо) из засады, за исполнение нашего плана может взяться только человек, окончательно спятивший или питающий склонность к самоубийству. И объясняется это тем, что мир как таковой настроен против подобного рода деяний. Да и как бы там ни было, во всем, что касается расчетов, планирования и собственно убийства, мы — дилетанты, любители, мы не обладаем способностью концентрироваться, потребной для успешного совершения дела, против которого так сильно настроен мир. Придя к этому выводу, мы забываем о нашем плане и мирно засыпаем.