В четверг я проспал допоздна — из-за того, что долго не мог заснуть, слушая, как родители ходили ночью по дому. Мама зашла ко мне в восемь — в очках, глаза ласковые, она вглядывалась в меня, приблизив свое лицо к моему, положив маленькую прохладную ладонь мне на плечо. Дыхание ее было сладким от зубной пасты и чуть кисловатым от чая. Дверь в мою комнату была открыта, я увидел, как мимо прошел отец. Он был в синих джинсах и простой белой рубашке. На ногах — сапоги.

— Твоя сестра уже позавтракала. Тебя дожидаются пшеничные хлопья. — Мама не отрывала глаз от моего лица, словно обнаружив в нем нечто неожиданное. — Нам придется уехать на целый день. Вернемся завтра. Вам будет полезно пожить самостоятельно.

Лицо ее было спокойным. Она приняла какое-то решение.

В дверном проеме появился отец, волосы его были расчесаны и поблескивали. Он побрился. В комнате повеяло запахом его талька. В проеме двери отец казался очень высоким.

— На звонки не отвечайте, — сказал он. — И из дома не выходите. Мы вернемся завтра вечером. Вам будет полезно пожить одним.

— Куда вы едете? — спросил я, переводя взгляд на залитую солнечным светом гостиную за спиной отца. Глаза у меня немного жгло от недосыпа.

— Я же говорил, у меня остались кое-какие дела, — ответил он. — И мне требуется мнение вашей матери.

Сказано это было негромко, однако я видел вздувшуюся на лбу отца вену.

Мама взглянула на него — так, точно раньше этого не слышала. Она стояла у моей кровати на коленях, пальцы ее легко лежали на моей груди.

— Да, верно, — сказала она.

— А нам с вами можно поехать? — спросил я.

— В следующий раз, — ответил отец.

Мне вдруг вспомнился мой сон. Я бегу. Кричу. Кулаки стиснуты.

— Присматривай за сестрой. — Отец понимающе улыбнулся. — Передаю ее под начало полковника Парсонса.

Он неизменно старался все свести к шутке — если у него получалось.

— Ты собираешься кого-то застрелить?

— О господи, — произнесла мама.

Большой улыбавшийся рот отца приоткрылся, у него отвисла челюсть. Он прищурился — как если бы в глаза ему ударил сильный свет.

— Почему ты это спросил?

— Он знает, — сказала мама. Она встала и теперь смотрела на меня сверху вниз — так, точно я был в чем-то виноват. А я не понимал — в чем.

— Что ты знаешь, Делл, как по-твоему? — Отец снова улыбался. Видимо, понял что-то.

— В прошлый раз ты брал с собой револьвер.

Он вступил в мою комнату:

— Ну да. В тех местах все носят револьверы. Это же Дикий Запад. Однако стрелять там ни в кого не приходится.

Мама не отрывала от меня взгляда. Маленькие глаза ее внимательно всматривались в меня сквозь очки, словно изучая мое лицо, отыскивая в нем какой-то знак. Она потела под своей блузкой — я слышал запах. В доме уже было жарко.

— Ты боишься? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Он не боится, — сказал отец и вышел в коридор, чтобы взглянуть на кухонные часы. — Пора ехать.

И ушел по коридору.

Мама продолжала разглядывать меня — точно я обратился в человека, которого она знала не очень хорошо.

— Придумай какое-нибудь замечательное место, в котором тебе хочется побывать, хорошо? — сказала она. — И я отвезу тебя туда. Тебя и Бернер.

Хлопнула москитная входная дверь. Я услышал голос отца:

— Он поступает в распоряжение полковника Парсонса.

Это он разговаривал на веранде с Бернер.

— Москва, — сказал я.

Я вычитал в «Шахматисте», что в России рождаются великие шахматные игроки. Михаил Таль, прославленный манерой жертвовать фигуры и пугающим взглядом. Александр Алехин, известный своей агрессивностью. Я посмотрел, что говорится о Москве в «Мерриам-Уэбстере» и во Всемирной энциклопедии, а потом отыскал этот город на глобусе, который стоял на тумбочке в моей комнате. Что такое Советский Союз и чем он отличается от России, я не знал. С ним был как-то связан Ленин, тоже игравший, по словам отца, в шахматы. И Сталин. Отец презирал обоих. Он говорил, что Сталин загнал Рузвельта в могилу, все равно что пристрелил его.

— Москва! — воскликнула мама. — Мой бедный отец умрет от разрыва сердца. Я думала о Сиэтле.

На улице гуднул наш «шевроле». Снова стукнула сетчатая дверь. Это Бернер вернулась в дом, готовая начать заботиться обо мне. Я услышал, как она говорит: «Ну вот, его горшочек уже кипит».

Мама наклонилась, быстро поцеловала меня в лоб.

— Поговорим об этом, когда я вернусь, — сказала она. И ушла.

Когда мы жили в штате Миссисипи, в Билокси, — в 1955-м, мне было тогда одиннадцать лет, — отец работал на авиабазе, а по выходным сидел, так же как в Грейт-Фолсе, дома. Штат Миссисипи ему нравился. От мест, в которых он вырос, недалеко и Мексиканский залив — вот он. Если бы отец ушел в отставку там и тогда, а не в Грейт-Фолсе, все могло бы сложиться для него и для мамы лучше. Они могли развестись и пойти своим путем каждый. Дети к таким вещам приспосабливаются — если родители их любят. А наши нас любили.