Шрифт:
— Твой нагуаль, спрашиваю?!
Шофёр бесцеремонно тряхнул его за плечо. Марк едва устоял на ногах. Будь унтер-центурион Кнут в добром здравии, водила уже схлопотал бы кулаком в челюсть, чисто на рефлексе. Но сейчас рефлексы запаздывали.
— Что? Да, мой…
— Отзови его, быстро!
Еще немного, понял Марк, и в челюсть дадут мне.
— Катилина, фу! Назад!
Нагуаль не слушался. Он бросался на дикарей и вновь отскакивал. Отступление тузиков грозило перерасти в бегство. Вот, значит, как, лихорадочно соображал Марк. Специально выведенные породы? Генетические модификации? Теперь ясно, почему мы, профессиональные военные, бежали сломя голову от астланских кошек. Нагуали — живые «паникёры». В Катилине не вовремя проснулся «загонный инстинкт». Ягуарчик ещё маленький, не понимает, что этих не надо загонять…
— Ксоксопан!
— Тепетль!
В дверях кабины возник косматый вихрь. Вылетев наружу, вихрь распался на двух жёлто-рыжих пум. С плавной стремительностью обогнув Марка, пумы кинулись к ягуарчику. Приехали, с неожиданной тоской огорчился Марк. Кранты Катилине. Однако пумы повели себя на удивление деликатно. Вместо того, чтобы рвать молокососа в клочья, каждая отвесила ягуарчику по хорошей затрещине, не выпуская когтей. Преподав юнцу урок, обе пумы с сознанием выполненного долга вернулись в кабину, не оглядываясь. Катилина обиженно скулил, жмурился, заглядывал Марку в глаза. Нагуаля было жалко, но Марк решил проявить строгость:
— Сам виноват. В другой раз будешь знать: пойманных гонять нельзя! Будешь знать? Будешь, по морде вижу. По наглой пятнистой морде. Все, идем отсюда. Идем, говорю!
Когда они вошли в корпус, и дверь закрылась, отрезав их от любопытных взглядов, Марк, скрипнув зубами от боли в боку, присел на корточки — и погладил Катилину по лобастой башке:
— Все в порядке, дурачок. Не нарывайся больше.
Это точно, подтвердил унтер-центурион Кнут, строевая косточка. Если б еще ты сам — хотя бы изредка! — следовал своим мудрым советам…
Душевный покой стал объектом насмешек.
Рецепт прост, как первобытная клоунада. Берется отшельник, мастер экзотических единоборств, монах под луной, наставник чайной церемонии, менеджер среднего звена. Желательно с усами: усы придают лицу комическое выражение. Ставится цель: достичь покоя. Формируются препятствия: к отшельнику толпой шляются зеваки, мастера единоборств отвлекают ученики и конкуренты, монаха искушает порнозвезда, в чай тайком подливают медицинский спирт, жена менеджера хочет второго ребенка, а менеджер хочет другую жену.
Конфликт вызывает смех.
Автоматически делается смешон и сам душевный покой, вернее, безнадежные попытки достичь его в столкновении с суетой. Насмешка — лучший способ отвлечь человека от главного. Насмешка — оружие суеты.
Не смех — насмешка.
(Из воспоминаний Луция Тита Тумидуса, артиста цирка)— Сам увидишь, — вздохнул Нума.
Обзорная сфера сплюснулась и растянулась на всю стену, превращаясь в своеобразное окно. Взглядам открылся рабочий зал, полный рабов ночной смены. Ряды фигур в серых робах сидели, положив руки на контактные пластины трансформаторов. Рабы активно раскачивались, как если бы гребли веслами или толкали тачки. Ладони при этом не отрывались от пластин, как приклеенные. «Качка» являлась побочным эффектом, не влиявшим на энергопередачу — рабам были полезны регулярные физические упражнения.
В противном случае они быстро жирели.
— Где сектор Марка? — спросил Юлий.
— Шестой А/С, — Нума для верности ткнул пальцем. — Два первых ряда. Остальные спят. Им в первую смену…
Коммерческий директор компании «Нумэрг», Нума Сальвус разговаривал так, словно в кабинете не было никого, кроме него и Юлия Тумидуса. Лысого с госпожой Зеро он старательно игнорировал. Еще в университете Нума отличался редким вольнодумством. Круглолицый, огненно-рыжий студент упражнялся в остротах, меча стрелы в деканов и ректора, контрразведку и службу безопасности, сенат и правительство. Это обеспечивало Нуме оглушительный успех у женщин.
— Выведи данные отбора, — попросил Юлий.
Пальцы Нумы легли на сенсорную панель. Он работал медленнее профессионального техника, но Юлия устраивал такой вариант. Еще по дороге, обсудив ситуацию, они с госпожой Зеро сошлись на том, что Нума — лучший вариант. Вольнодумец? Острослов? Зато верный товарищ, не побоявшийся уведомить Юлия насчет интереса «спецуры» к Марковым рабам. Личные отношения, сказала старуха, залог успеха. Если бы вы знали, господин Тумидус, сколько полезных случайностей подворачивается нам под руку благодаря личным отношениям…
«Кому — нам?» — поинтересовался Юлий.
«Нам, — пожал плечами лысый. — В широком смысле».
Ожидая, пока Нума закончит, Юлий смотрел на рабов. Что-то мешало, как соринка в глазу. Проанализировав ситуацию, Юлий понял: исчезло равнодушие. Не до конца, но в значительной степени. Рабы воспринимались им со сложным, плохо объяснимым чувством. Нет, не люди. Вся психофизиология помпилианца не могла позволить такой поворот событий, и Юлий хорошо знал, почему. Так кто же, если не люди? Вернее, что? Рабы моего сына, подумал он. Причина в этом. Тревога, надежда — вот что окрашивает восприятие Юлием Тумидусом рабов Марка Тумидуса. Батарейки в серых робах — часть Марка, его ментальная периферия. Они сидят здесь, и я безразличен к ним, но на том конце поводков — мой сын, и это все меняет.