— Между прочим, куда это запропастилась твоя мать? — уже взывает она ко мне через плечо, просматривая арсенал Жака, чтобы подобрать себе нужный оттенок красной помады.

— Мама будет с минуты на минуту. — Я проверяю часы, тайно моля, чтобы время остановилось хотя бы на секунду, чтобы позволить мне перевести дыхание. Не срабатывает. Впрочем, как и весь месяц.

— Мне нужен ее совет по поводу серег, — скулит Люсиль.

Би недоуменно поднимает глаза. Что ж, это звучит до смешного нелепо. Несуразна сама мысль, что Люсиль, матрона из высшего общества, обладательница нескольких шкафов (в которые можно зайти и долго-долго искать оттуда выход), наполненных ни разу не надеванными платьями «от кутюр», станет спрашивать у моей мамы, этой до мозга костей, хотя и постаревшей хиппи, совета, какой из бриллиантовых гарнитуров «от Гарри Уинстона» лучше гармонирует с платьем, доставленным «самолетом прямо из Парижа». У моей мамы, насколько я помню, единственным украшением было простое золотое обручальное кольцо, а весь гардероб состоял из фланелевых и хлопчатных вещей, выкрашенных натуральными красителями. Ко всему прочему, в ее понимании пределом декадентского сибаритства служила горячая ванна и немного натуральной ароматерапии, подаренной ей лучшей подругой из Айовы (фермершей-лесбиянкой и одновременно товарищем по художественному цеху, изготавливающей мыло собственного производства).

Трудно себе представить, что в годы учебы в Вассаре моя мама и Люсиль были близки как сестры. И это неоспоримый факт их биографий. Люсиль, выросшая в захолустном городишке в Канзасе (который в наше время передвигается все ближе к Чикаго всякий раз, когда Люсиль спрашивают о его местонахождении), провела четыре года, забрасывая мою маму (которая была из семьи брамина из Бостона) постоянными вопросами об этикете, стиле и изысканных манерах. Я предполагаю, что мама по-доброму отнеслась к агрессивному социальному карабканью Люсиль и даже находила таковое несколько забавным. Маму же вовсе не заботили интересы общества, в котором она родилась, чтобы испытывать в отношении этого собственнические инстинкты или возражать, а тем более противодействовать отчаянному желанию кого-то проникнуть в этот мир. Когда Люсиль получила среднее образование, судьба щедро вознаградила и ей удалось пришвартоваться к Рэндаллу Коксу Второму, жизнерадостному игроку в поло «голубых кровей». Он одновременно встречался с пятью девочками из Вассары, но на роль жены почему-то выбрал именно Люсиль. Обычная история для университетского городка, так по крайней мере она рассказывала мне.

Пойманный в силки муж Люсиль, иначе — мой будущий свекор, на поверку оказался столь же неверным, сколь и успешным в делах (он не знал ни удержу, ни неудач ни в том, ни в другом). Но, насколько я знаю, Люсиль не слишком волновали интрижки мужа, она была слишком довольна всем, что имела: особняком в Палм-Бич, полетами на частных реактивных самолетах, драгоценностями, коттеджем с семью спальнями в Саутгемптоне, показами мод в Париже и Милане, личным поваром, массажисткой, секретарем и городским домом в Манхэттене. Одним словом, всем, что составляло образ жизни миссис Рэндалл Кокс.

Моя же мама, наоборот, оставила своих обеспеченных родителей и ушла к моему отцу, который стал любовью всей ее жизни. Мой ни с кем не сравнимый, замечательный папа был поэтом без гроша в кармане, тем не менее он смог обеспечить нам с мамой достойную жизнь, по крайней мере на уровне наших непритязательных фантазий. Денег всегда немного не хватало, но папа читал лекции и проводил занятия в университете, а мама сдавала свои картины в местные магазины, это тоже приносило дополнительный доход. Я же упорно грызла гранит науки, чтобы получать стипендию в Принстоне, и, оглядываясь назад, в свое детство, мне и по сей день не хотелось бы ничего менять.

Я выросла на изумрудных полях Айовы, в маленьком, словно перенесенном в жизнь с полотна художника, безукоризненно белом сельском домике и была единственным ребенком в семье. Меня постоянно окружали блестящие поэты, студенты, драматурги, романисты, из числа тех, что находились в притяжении прославленной поэтической мастерской университета. Примерно с десятилетнего возраста поэты, посещавшие наш дом, часто просили меня почитать стихи, с тем чтобы я имела возможность высказывать свое мнение в центре этого своеобразного семейного круга. То, что мое мнение уважали, вызывало трепет в душе такого расцветающего библиофила (ладно, такой расцветающей тупицы), как я, и я проводила время после полудня, скрываясь в спальне, оттачивая мысли и шлифуя предложения в своих посланиях. Возможно, наши друзья всего лишь потакали и баловали меня. Но я росла в окружении блестящих авторов, сочиняла свои первые «редакционные письма», получала первые представления о творческом сотрудничестве, которые совершенно естественно повлияли на выбор моей будущей профессии. Вначале в колледже я поступила на факультет английской филологии, но в итоге решила связать свою дальнейшую профессиональную деятельность с издательским делом и редактированием.

Возможно, та легкость, с какой я всегда делала выбор, в итоге и превратилась для меня в самую большую проблему. Но я никогда не ощущала это так явственно, как сегодня. В отличие почти от всех, кого я знаю, мне никогда не приходилось мучительно раздумывать, по которой из тропинок идти дальше.

Я снова прочла объявление в «Таймс», и глаза защипало от навернувшихся слез.

— Тебе нехорошо? — Би кладет руку мне на плечо. Потом сжимает мою руку, которая все еще дрожит.

— Сигарету — шепчу я настойчиво. Она кивает, как покорный исполнительный солдат.

«Слава богу, у меня есть Би».

Спустя десять минут мы с Би уже прячемся на лестничной площадке. И, подстелив одеяло, чтобы не запачкать мое белое платье, мы раскуриваем нашу вторую контрабандно пронесенную «Мальборо лайт», делясь ею по-братски, и жадно лакаем «Вдову Клико» прямо из горлышка. Я похожу на беглянку и знаю, что живу сейчас в каком-то виртуальном времени.

— Мэнди организует поисковую операцию уже через две минуты, — фыркает Би. Неврастеничка Мэнди — эта «ригерша», обязательная организаторша свадебных церемоний, которую Люсиль навязала мне на следующий же день после того, как мы с Рэндаллом обручились. (Вот вам совет от меня: никогда не доверяйте незамужним организаторшам старше тридцати пяти.) Мэнди не замужем, и ей уже сорок два.

Когда Мэнди и Люсиль вместе, их дипломатический натиск сопоставим разве что с бульдозером. При разработке планов по проведению свадьбы я сначала было оказывала им вялое сопротивление, но они быстро сломали меня. В итоге сбор узкого круга ближайших родственников и друзей на ферме моих родителей буйно разросся в белогалстучный «суаре», вечерний бал в отеле «Сент Реджи» на шестьсот наших «самых близких друзей». В переводе это означает трехсот обитателей Палм-Бич, вернее, «сливки» этих обитателей, из постоянного круга общения Люсиль, двухсот пятидесяти деловых партнеров Рэндалла и всего лишь горстку моих друзей и членов нашей семьи.