— Здравия тебе, Иван Лаврентьевич, — быстро успокоившись, произнес Петр, чем вверг Блюментроста в шок.

Немец, пятидесяти четырех лет отроду, лейб–медик, оказавшийся в данной должности еще в бытность Петра Великого, Иван Лаврентьевич Блюментрост имел полное право выражать свое удивление. Он уже и забыл когда в последний раз слышал свое имя от окружающих. Холопы, те все больше барином или благородием, величают. Высокопоставленные чины и офицеры, а с иными с момента заболевания Петра он и не общался, только медикусом и поминали. Он вообще сомневался, что среди эскорта его величества есть хоть один человек, знающий его имя. И тут, услышать такое от Императора!

— Сдрафстфуйте, фаше феличестфо, — все же нашелся Блюментрост с ответом.

— Что удивлен, что я твое имечко ведаю? — Не без довольства поинтересовался Петр.

— Приснаться да, фаше феличестфо.

— Ну и зря. Помнится полгода назад, когда я простыл, тебя так величал другой медикус, Франц, вот только отчество его никто не называл.

— Фы хотите скасать, что сапомнили мое имя с тех пор? У фас просто феноменальная память.

— Это еще что, я так могу удивлять, что только держись. Ладно о том. Как Михаил?

Удивились этому все, но исполосованный когтями медведя гвардеец не только не отдал богу душу, но даже сумел выдержать обратную дорогу до села. Здесь его передали в многоопытные руки медика, тут же начавшего над ним колдовать, задействовав весь свой многолетний опыт. По счастью, больше пострадавших не было, остальные отделались только ушибами, синяками и испугом.

— Состояние тяжелое, фаше феличестфо.

— В беспамятстве?

— Не–эт, он сейчас спит. Сон, покой и регулярные смены пофясок, это для него перфейшее лечение. Более сделать ничего нефосможно. Но он имеет сильный тело, будем надеяться, что фсе обойдется.

— Ты лечи его, Иван Лаврентьевич. Лечи крепко. Он мне жизнь спас.

— Я слышал несколько иное. Это фы ему жиснь спасать.

— Ага, спаситель. Да я так испугался, что позабыл как дышать. А то… Так это с испугу. Бежать не могу, вот и попер вперед, — возбужденно затараторил юноша.

А и то, кому не понравится, когда искренне восхищаются твоим героическим поведением. А уж юноше-то и подавно. Тут такое начинает твориться, что грудь буквально распирает от переполняющей гордости за себя любимого. И ведь, уж сутки как все вокруг только и поминают его храбрость, заздравные кубки поднимают. Но каждый раз, как услышит, так голова сразу кругом.

Однако, Петр старается всячески выказать свою скромность, не выпячиваться. С умыслом, надо сказать, старается. Потому как видит, что это еще больше раззадоривает окружающих. Не раз и не два, слышал за спиной восхищенный шепот. И ведь точно знал, что не на показ шепчут, а чтобы и впрямь остаться неуслышанными.

— Фы напрасно так скромны, фаше феличестфо.

— Да ладно тебе Иван Лврентьевич… Погоди-ка. А это кто тут у тебя?

Петр и раньше видел, забившуюся в дальний угол и сидящую на лавке девчушку. Ну и что с того, сидит себе и сидит, никого не трогает. А то что не подскочила и не отвесила земной поклон, так малая еще, лет двенадцати не больше. Оно конечно непорядок, но она скорее всего, так испугалась, что и как дышать позабыла. Крестьяне вообще, по селу ходят как пришибленные, все время озираясь, а ну как царь батюшка, оплошаешь, как бы беды не вышло.

Оно вроде и по людски себя ведет и к старосте с вопросами подходит и с иными разговоры вел, вопросы разные задавал. С Саватеичем вообще чуть не час говорил. Вернее говорил все больше старик, которому уж и счет летам потеряли, а царь молодой внимательно слушал. Но с другой-то стороны. Эвон барин когда наезжает, так только держись, а если в худом настроении… А тут царь. Понимать надо.

Так вот. На девчушку Петр обратил внимание вовсе не потому что та проявила непочтительность. Ну испугалась, да и бог с ней. А вот очень даже знакомый волдырь на ее руке, встревожил его не на шутку. Уж как выглядит оспенная пустула, он по гроб жизни не забудет, а забудет, так отметины на лице враз напомнят. И вот, нахождение больной оспой, в одном помещении с Михаилом, его как раз и встревожило. Кстати, не разъясни ему Блюментрост, что самому императору оспы теперь бояться нечего, то и за себя грешного испугался бы.

— О–о, это больная дефочка, — с готовностью ответил доктор, словно и не заметив тревоги в голосе императора.

— Оспа?

— Да.

— Больная оспой в одной комнате с раненным, да еще спасшим мою жизнь, — Петр уже явственно начал злиться.

— О–о, фаше феличестфо, она не предстфляет опасности. Это так назыфаемая корофья оспа. Она часто фстречается у крестьян ухажифающих за корофами. Челофек может заразиться только если гной из пустулы попадет хотя бы ф маленькую царапину. Иначе никак. А еще, люди крайне редко умирают от такой оспы. Очень редко.

— Так ты Иван Лаврентьевич, взялся ее изличить?

— Не софсем так, фаше феличестфо. Лечить то же, на глафное я подумал над тем, что если делать фариоляцию [7] из пустул корофьей оспы, то можно предотвратить заболевание оспой ф дальнейшем.

— То есть как это?

Пришлось выслушать короткую лекцию. Из нее стало ясно, что если преднамеренно заражать оспой здоровых людей, то болезнь будет протекать более мягко и с куда меньшим риском смерти. И что не менее важно, количество пустул исчеслялось буквально единицами. К слову заметить, Петру несказанно повезло отделаться только четырьмя отметинами на лице, так как можно было заполучить такое уродство, что впору скрывать лицо под маской.