Охотники переглянулись. Петр с собой взял только четверых. Остальные не столько для охоты, сколько для охраны. Разбрелись окрест, да блюдут, чтобы никто не умыслил чего против юного императора. Да и интереса никакого, коли полсотни стволов уставится на одного мишку. Эдак перестараются, оберегая его персону и пальнуть чуть не разом, а тогда и шкуру издырявят, что сито, и удовольствия лишат.

Два дюжих гвардейца с пониманием кивнули Петру. Поудобнее ухватили толстую жердь, из загодя срубленного молодого деревца, сунули заостренный конец прямо в дыру на снегу. Жердь ушла на добрую сажень [3] , низко стелясь над снежным покрывалом. Поначалу-то шла легко, но потом стало немного труднее, отверстие для дыхания оно ведь не прямое, как жердь. Вот и приходится пробивать пробку из мха и сухой травы, которой медведь заделывает вход в свое жилище. Сама берлога расположена не глубоко, не более аршина [4] от поверхности, а вот вход как раз в ту сажень длинной и есть, потому и жердь входит под таким малым углом.

Наконец жердь прошла лаз и добралась до самого мишки. Парни это сразу определили. Оно и пробка сопротивлялась, но все же она не живая, а тут явно плоть почувствовалась, она и мягкая и упругая, опять же зверь зашевелился, потревоженный незваными гостями.

— Есть государь. Достали, — радостно оскалившись, доложил один из гвардейцев.

— Готовься государь. Ребяты, не оплошайте, — не разделил радостного возбуждения напарника, более зрелый служивый.

Оно и понятно. Это молодости все не по чем, и всюду сплошное баловство. Даже служба ратная и опасная, не учит уму разуму. Последнее, как и степенность, приходит с годами, сменяя молодую горячность.

Петр, нервно сглотнул, перехватил поудобнее карабин, который был как раз по его руке. Армейская фузея, оружие куда более серьезное, тяжелое и неуклюжее в юношеских руках, длинна чуть не с его рост. Карабин Петра, специально для него и подобран. Он гораздо короче и в два раза легче, хотя имеет ту же пулю, что и фузея. Оно конечно, прицельно вдаль из такого не стрельнешь, но до пятидесяти шагов очень даже ничего, а тут не больше дюжины.

А еще, за поясом есть пара пистолей, из тех что поменьше. Знающие и многоопытные поговаривают, что пуля в них больно уж мала, всего-то полдюйма. [5] В сравнении с другими смех да и только. [6] Но опять же. Иные пистоли не по руке, хотя и довольно высокому, но все же худощавому императору. Эти куда сподручнее, и по размерам, и по тяжести, и из руки не вырвет, случись стрельнуть. А то что пуля невелика, так это как сказать, эдакая если с близи в голову попадет, разнесет что твой арбуз.

Курок взведен. Ствол направлен ко входу в берлогу, откуда должен появиться растревоженный зверь. Кровь разгорячилась сердце так и ухает в груди. Ишь как его. Руки то немного подрагивают. Не первый медведь для Петра, было дело, уже брал такой трофей. Ванька тогда рядом стоял, готовый в любой момент стрельнуть из фузеи. Теперь на его месте дюжий гвардеец. Другой чуть в сторонке, случись, сбоку стрельнет.

Ну вот. Отвлекся называется. Опять Ивана помянул, и на душе снова погано стало. С одной стороны, тот против престола умыслил, с другой… Ну не против него же лично. И что. Сегодня против престола, завтра решит, что и тебе на нем не место. Пусть и заставили его подписать тот тестамент. Но ведь руки ему никто не выкручивал и на дыбу не тащил. Всего-то уговорам родни поддался. Не–эт, такое на корню пресекать нужно. Чтобы и помыслить никто не мог, раскудрить твою в качель…

Из под земли донеслось недовольное утробное рычание, потревоженного зверя. Понятное дело, кому понравится, когда ты спишь сладко, никого не трогая, а тут тебя тормошит кто-то. Да не просто за плечо, а острым колом в бочину тычет. (А может и в морду, кто его разберет, не видно ведь мишку, так что кол куда угодно прийтись мог.) Тут и без того встанешь не в духе, а после такого подхода, еще и взъяришься не на шутку…

Сугроб зашевелился. Гневное рычание послышалось более явственно. Солдаты отошли было в сторону, сдергивая с плеча фузеи. Но рычание тут же сменилось ворчанием. Сугроб малость шевелится, но вскоре возня затихает. Не иначе как сон уж больно глубок и мишка решил послать всех к лешему, снова умостившись спать. Ну так не за тем сюда столько народу сошлось. Солдаты снова убрали оружие и налегли на жердь…

Снег вздыбился так, словно в глубине сугроба рванула мортирная бомба. Мишка так двинул лесину, что обоих солдат опрокинуло на спины. Петр сделал шаг назад, пытаясь хоть что-то рассмотреть в снежной взвеси. Бесполезно. Только и увидел, огромную стремительную тень, выметнувшуюся на поверхность. И оглушительный, рев, разъяренного зверя.

На раздумья времени нет. На памяти Петра, мишки столь резво из берлоги не выбегали, а потому он малость замешкался. Гвардейцы то же не стреляют. Нервы на пределе, но помнят, чей первый выстрел. Мишка стрелой бросается на поваленных солдат, безошибочно определив в них возмутителей спокойствия. Еще немного и он доберется до них.

Выстрел! Солдат все же стреляет раньше государя, опасаясь, что зверь вот–вот, доберется до копошащихся в снегу товарищей. Но медведь движется слишком стремительно и хотя он достаточно большой, пуля все же попадет не точно, угодив в лапу. Зверь бросается в сторону обидчика, но тут звучит еще один выстрел.

Зверь очень подвижен. Пуля пущенная Петром, проходит по касательной, прочертив борозду на холке зверя. Мишка, тут же позабыв про всех, оборачивается в сторону нового обидчика. Рядом слышится удар курка, высекающего искру. Резкое, и какое-то нереально громкое шипение сгоревшего на полке пороха. И… Ничего. Осечка!

Юноша выпускает из рук карабин, и как завороженный смотрит на ярящегося хищника. Утопая в снегу, он несется вперед в снежном облаке. Еще немного и…

— В сторону, малец!

Сильная рука дюжего гвардейца опускается на плечо юноши и одним махом выносит его себе за спину. Предпринять, что-либо ветеран уже не успевает. У него есть шпага, есть кинжал, пистоли в конце концов, но последняя фора по времени истрачена на то, чтобы отбросить в безопасность императора. Два великана, сошлись грудь в грудь, имея только то, чем наградил их при рождении Господь. Голые руки, против когтей и клыков, сила человека, против дикой, первозданной мощи.