Шрифт:
— Ну вот, опять не спишь…
Я пожал плечами: заснешь тут, как же.
Как ни странно, этот короткий и почти ничего не значащий жест вывел баронессу из себя:
— Сколько можно молчать? Скажи мне хотя бы одно слово!
Я сглотнул подступивший к горлу комок и сказал первое, что пришло мне в голову:
— Зря…
— Зря? — эхом переспросила она и нехорошо прищурилась: — А ты бы стал строить из себя эйдине [22] , зная, что для меня это закончится Декадой Воздаяния [23] ?
22
Эйдине — сумасшедший (хейсарск.).
23
Декада Воздаяния — вид местной казни, во время которой преступнику отрубают руки и ноги, прижигают раны огнем, а потом катают по городу десять дней подряд. Не давая ему ни есть, ни спать…
— Ничем бы это для меня не закончилось… — угрюмо буркнул я. — В ночь перед казнью меня бы выпустили из тюрьмы, а всем заинтересованным лицам сообщили бы, что я так сильно испугался наказания, что откусил себе язык и истек кровью…
— Н — не поняла?
— Граф Рендалл дал мне слово, что после суда меня вывезут из Аверона и отпустят на все четыре стороны. Таким образом, дадут мне возможность завершить свой Путь и получить Темное Посмертие, не забирая с собой тебя…
Девушка на негнущихся ногах подошла к моей кровати, рухнула на край перины, запустила пальцы в волосы и застонала.
У меня пересохло во рту и потемнело в глазах — я понимал, что леди Мэйнария не горит желанием уходить, но почему-то считал, что она не захочет демонстрировать свое нежелание так явно.
За пару минут, потребовавшихся ей, чтобы хоть как-то смириться с упущенными возможностями, мое и без того омерзительное настроение стало еще хуже. И к моменту, когда баронесса подняла на меня взгляд, я был готов услышать все что угодно. Включая проклятия.
— Получается, что его светлость пытался спасти мне жизнь?
Я ошарашенно почесал затылок — вместо того чтобы думать об ожидающем ее уходе в Небытие, леди Мэйнария разбиралась с мотивами поведения графа Рендалла.
— Ну да…
— Кром! Я должна перед ним извиниться!
— Попроси у леди Этерии карету… — буркнул я. — Думаю, она не откажет.
— Попрошу… И съезжу к нему… Сегодня же! — кивнула баронесса. Потом сгорбила плечи и потерянно вздохнула: — Знаешь, а ведь я была уверена, что ради моего спасения ты отказался от своего Пути…
«Почти отказался… Аж два раза. Но меня уберег Двуликий…» — угрюмо подумал я. А вслух сказал совсем не это: — Клятвы, данные Богам, не нарушают…
— Да — а-а? — криво усмехнулась Мэйнария. — Тогда почему ты вот уже трое суток ломаешь голову, пытаясь придумать, как уйти без меня?
— Я думаю не об этом… — вздохнул я.
— А о чем?
— О том, что Испытание, ниспосланное мне Двуликим, слишком сложное для меня…
— А для нас двоих?
— Мэй! Ты совсем молода! Ты должна жить — блистать на балах, очаровыва ть мужчин, рожать детей, наконец!
Баронесса посмотрела на меня как на юродивого и… горько рассмеялась:
— Очаровывать? Кого? Ты видел, как на меня смотрели все те, кто присутствовал во Дворце Правосудия? Как на дешевую, потасканную розу [24] !
24
Роза — местное название женщины легкого поведения.
— Но ведь мэтр Регмар…
— Кром! — перебила меня она. — Ты что, не понимаешь? Для всего дворянства Вейнара я — подстилка Двуликого! И это мнение не изменит ни свидетельство Регмара, ни личное заступничество Вседержителя!
— Прости…
— За что? За то, что ты спас меня от акрида? За то, что не дал меня ссильничать и убить вассалам графа Варлана, лесовикам и грабителям из Меллора? Или за то, что благодаря тебе я смогла восстановить доброе имя моего отца?
— Мэй…
Баронесса мигом оказалась на ногах, подскочила ко мне, встала на цыпочки и ласково провела ладошкой по моей щеке:
— Не рви себе душу! Наш путь предначертан Богами, и мы обязаны пройти его до конца…
— Боюсь, он получится совсем коротким… — вздохнул я и, взяв с подоконника свой посох, показал ей коротенький отрезок чистого дерева, на котором могла поместиться всего одна зарубка.
— Тем больше причин прожить каждую минуту отведенного нам срока так, чтобы им… — баронесса показала пальцем в потолок, — не было за нас стыдно…
Ее устами вещали Боги. И я смирился — прислонил посох к стене и обреченно кивнул:
— Хорошо…
Леди Мэйнария прищурилась:
— Значит, ты больше не будешь целыми днями молчать?
— Нет, не буду…
— Тогда… скажи, пожалуйста, почему шестая зарубка… — она скользнула к посоху и ткнула пальцем в Путь, — какая-то не такая?
Правое предплечье — место, куда тогда попал арбалетный болт, — неприятно заныло, а вслед за ним запульсировало и ребро, сломанное ударом крестьянского цепа.
Я привычно поскреб ногтями белесое пятнышко шрама, почесал бок и… удивленно приподнял бровь — при виде этих жестов во взгляде баронессы появилось сочувствие и понимание: