Майрам медленно следовал за ними. На углу они обменялись улыбками, и Валентина направилась к краю тротуара. «Крошка» перегородила ей путь. Брови Валентины вздрогнули, она нагнулась к окошку, желая убедиться, что за рулем ее Майрамчик…

Сложно ему стало с ней. Первая половина свиданий была, как и прежде, нетерпеливой, безрассудной, пылкой. А потом с каждым мгновеньем ему становилось все нетерпимее слышать ее голос, расспрашивающий, как идут съемки, твердящий, что она всегда знала: место его не за рулем такси, что такому красивому, мужественному мужчине быть актером. Она мечтает поскорее увидеть фильм, посмотреть, как он выглядит с усами и в черкеске. Она говорила, а он прислушивался не к ее словам, а к себе, к своему второму «я», которое упорно твердило, что нельзя встречаться с нею. И тем не менее Майрам каждый раз спешил на свидание, и когда видел ее приближающуюся фигуру с высокой грудью, призывно выглядывающую из выреза платья, длинные стройные ноги, ее открытое лицо без тени греха в глазах, он поспешно распахивал дверцу «Крошки». И его старушка-машина тоже светлела с ее появлением. Валентина, легонько приподняв платье, так что мелькала полоска ослепительно белого тела, усаживалась рядом с ним, поворачивала к нему улыбчивое лицо, и он срывал машину с места. Но в последние дни с каждым свиданием в Майраме зрел протест. Что-то надломилось в нем. Он стал радоваться, когда непогода или съемки мешали встретиться. Порой он сам оттягивал свидания. Он жаждал видеть рядом с собой девушку, о которой не стеснялся бы беседовать с другим, которую показал бы Илье, Волкодаву, и при этом не заметил бы у них на лице знакомую пошловатую улыбку. Майрам не мог с уверенностью сказать, что Валентина не заметила перемену в нем. Он часто ловил на себе ее долгий испытующий взгляд. Но она не навязывала ему разговора, и Майрам понимал, что это к лучшему. Стремясь к разрыву, он в то же время не имел сил отказаться от нее. И, спустя неделю, он опять ехал к ней, опять горел нетерпением и страстью…

…Савелий Сергеевич и Михаил Герасимович стояли под деревом.

… — Я вызову его, — сказал директор.

— Нет, — возразил Конов.

— И все-таки я дам телеграмму.

— Ты занимайся сметами, директор. Актеры — моя забота. Ясно?

Они поздно заметили, что Майрам прислушивается к их перебранке, и умолкли. Михаил Герасимович недобро оглядел таксиста. Зато Савелий Сергеевич мучительно широко улыбнулся..

— Отдохнул? — и отвел глаза от директора. — Сейчас при ступим к съемкам.

…Вечером в «Крошке» рядом с Майрамом примостился Степан. Облокотившись локтем на его сиденье, он зашептал ему в ухо:

— Я уже четвертый фильм снимаю с ним, — кивнул он на зад, где прикорнул Конов.

Майрам знал это.

— Савелий Сергеевич — жестокий человек, — заявил Степан. — Безжалостен к себе, а уж к артистам… — он присвистнул. — Фальшь чувствует за милю. Не пропустит и полкадра, если приметит неискренность. От него все стонут.

И опять Майрам понимающе улыбнулся ему, решив, что оператору хочется подбодрить его. Все видят, что Майрам загнан в угол.

— Как всех — так и меня, — сказал он и тихо добавил: — Переживу…

Степан неопределенно пожал плечами:

— Чтоб на экране все выглядело правдиво и искренне, без дурачков, актеру требуется одно: жить так, как его герой, — он хлопнул Майрама по груди. — Чтоб здесь было также чисто и жертвенно, как было у Мурата. Понял?

— И что я должен сделать?

— У другого твоя игра проскользнула бы, — нехотя сказал он, — но у Конова — никогда! Двойственность души от него не скрыть. В его фильмах подлеца играет подленький актер, влюбленного — по-настоящему втюрившийся, неудачника — прощелыга, трезвенника — трезвенник, пьяницу — пьяница, смельчака — храбрец, честного человека — не терпящий лжи…

— А убийцу? — зло спросил Майрам, уловив, куда он клонит. — Кто играет убийцу? Убийца, выходит?

Степана не смутил тон Майрама, он испытующе посмотрел, на него.

— Убийц мы не берем в актеры, — спокойно заявил он.

— А беременных женщин играют беременные? — наступал: Майрам на него.

— Желаешь показать мне зубки? — простецки поинтересовался Степан. — Зря. Я к тебе с добром, а ты огрызаешься. Я только хотел намекнуть тебе на то, что мы все любим Конова и не позволим никому мучить его. Пора тебе и отступиться…

— Он сам меня пригласил, — напомнил Майрам.

— И он, бывает, ошибается. Не сразу он твое нутро разглядел. А теперь убедился — раздваиваешься ты. Хочешь мыслить, как Мурат, не получается, потому что разные вы с ним. Где он о народе беспокоился, — ты только о себе. Не понимаешь ты его — вот и не смотришься. Конов пытается сроднить вас, да поздно браться за твою переделку… Не понять тебе, Майрам, Мурата…

— Это Савелию Сергеевичу лучше знать, — оттолкнул Майрам плечом оператора.

— Видит он! — рассердился Степан. — Да отступать не в его привычках. Теперь думает не о Мурате. О тебе! Не желает бросать тебя на полпути. Мечтает сделать из тебя человека. Но на это годы нужны, а нам на первую серию выделено всего пять месяцев! Некогда нам с тобой цацкаться! Отступись, Майрам…

…На следующее утро группа была в сборе. И оператор тоже сидел в комнате, тоскливо поглядывая на дождь за окном.

— Я придумал, — провозгласил Савелий Сергеевич, торжествующе оглядев их. — Нашел выход из этого ада.

— Давно пора, — съехидничал Ботов, игравший абрека. — Я уж заскучал тут.

Режиссер и глазом не повел в его сторону.

— Будем танцевать от противного, — и обратился к директору: — Михаил Герасимович, тебе до пенсии чуть больше года осталось?

— Год, один месяц и… четырнадцать дней, — серьезно ответил директор и сердито спросил: — А что?