Но Зарема упрямо не отрывала глаз от стола. Как им поведать, что у нее на душе? Какие найти слова, чтоб они поняли, как страшно, когда человек однажды уже ухватил свое счастье, но оно уплыло, оставив в душе горечь и пустоту?

— Чего ж ты медлишь, Заремушка? — спросила Мария. — Тебе ведь тоже хочется бабьего счастья!

Зарема встрепенулась, блеснула слезой и скрылась за дверью. Мария с сожалением посмотрела на Гринина.

— Разбередил ты ей душу, товарищ секретарь, напомнил первую любовь… Сколько ты судеб людских склеил, сколько разных дел рассмотрел! Подсказывал, как поступать. А кто тебе, товарищ секретарь, подскажет?.. — и вышла успокоить Зарему.

Гринин только собрался уйти, как в дверях появился Тотырбек. Был он в белом кителе, галифе, мягких сапогах. Аккуратна уложив хурджины на пол, он крепко пожал руку Гринину.

— Как там у вас? — думая о своем, деликатно спросил Василий Петрович.

— Строим новую жизнь. И школу тоже. И Зареме есть подарок. Больница!

— Она обрадуется, — кивнул головой Гринин и спросил: — Трудно приходится?

— Противники есть, — не стал скрывать горец. — Много стреляют. В спину. Недавно убит один хороший человек.

— Убит, — глухо произнес Гринин. — Сколько их и на моих глазах погибло, — и вдруг неловко, некстати объявил: — А я; жениться надумал.

Это прозвучало так, будто он извинялся перед тысячами погибших, кому так и не суждено было сыграть свадьбу. Тотырбег не стал ни успокаивать его, ни поздравлять, спросил с интересом:

— Сговорились уже?

— Пытаюсь.

— Василий, — наклонился к нему горец. — Меня научи, как быстро уговорить.

— Быстро? — усмехнулся Гринин. — Век такой — все быстро! Научились строить быстро, планы выполнять досрочно, ездить быстро, разруху ликвидировали быстро… А вот в любви… Семь лет обхаживаю и не знаю, когда преуспею. Такие темпы тебя устраивают?

— Я дольше жду, — вздохнул Тотырбек и решительно добавил: — Всю жизнь буду ждать!

— Как она тебя! — ахнул Гринин. — Красивая?

— Очень! — кивнул головой горец. — Вот теперь думаю: как сделать так, чтоб учиться? Чтоб догнать ее! Все некогда было. Теперь, может, отпустят… Поможешь?

— Ради любви — конечно! Но и ты мне помоги, джигит.

— Горец слушает тебя, — охотно отозвался Тотырбек: бедняжка, откуда ему было знать, о чем будет просить этот душевный человек?

— Знаю: ты точно брат Зареме, и обращаюсь к тебе, как к брату, — сказал Гринин и провел ладонью по горлу: — Люблю ее вот так! — увидев, что лицо горца окаменело, поспешил заверить его. — Не волнуйся: от учебы ее не оторву. Помогать буду и по хозяйству. На руках буду носить. Отдай за меня!

Тотырбек отвернулся: не в состоянии был смотреть ему в глаза, боялся, что Гринин услышит, как яростно бьется его сердце, как отчаянно пульсирует кровь в висках, ища, где бы прорвать вену, вырваться наружу. Тотырбек понимал, что должен что-то сказать Василию Петровичу. Но почему не хватает воздуха? Почему в комнате стало вдруг темно? Куда девались силы в его могучем теле? Он с трудом вытолкал из себя всего одно-единственное слово:

— Она?

— Тоже любит, — уверенно заявил Гринин, не подозревая, что его слова пулями вонзились в грудь горца.

— Любит, — попробовал на вкус слово Тотырбек и убедился, как горько оно может быть, и опять повторил, словно не веря, что оно существует, это слово, и обращено к другому человеку: — Любит… От дыма убегал и в огонь угодил! — вырвалась у Тотырбека осетинская пословица.

— Что? — озабоченно спросил Гринин. — Ты вроде по-своему сказал?.. Может, я не так, как положено по-вашему? Ты скажи — я научусь.

— Согласилась?

— В том-то и беда! — огорченно сказал Гринин. — Человек не должен жить воспоминаниями. Не должен! Иначе он раб прошлого!

— Трудно человеку жить и надеждой, — сказал Тотырбек.

— Вот-вот, — обрадовался Гринин, приняв его фразу на свой счет. — Я каждый день начинаю и кончаю надеждой. Семь лет ею живу! Думал: окончит институт и… Теперь чего ждать? Помоги мне, джигит, увидишь, какую свадьбу устрою!

— Не увижу, — отрицательно покачал головой Тотырбек. — Еду я. Поезд завтра.

— Никуда не уедешь, — махнул рукой Гринин. — Учиться устрою, — он заговорщически подморгнул горцу. — Догонять надо тебе свою любовь.