Но он теперь знал, что они есть.

Эти годы — они были и будут, их предстоит пройти. И пусть будет так! Другие годы. Другое время. Другая жизнь.

Максим, однако, не успел задуматься над этим. Философская тема прервалась возвращением группы захвата. Мужики показались из-за кустов, и шли они расслабленной походкой людей, для которых на сегодня все закончилось.

— Что такое?.. — выпучил глаза Ярченко и опустил боковое стекло.

Шедший первым рослый, плечистый парень нагнулся к открытому окну машины:

— Опоздали.

— В каком смысле?.. — Ярченко так опешил, что начал задавать глупые вопросы.

— В прямом, — парень пожал широченными плечами. — Смылся этот ваш перец.

— Как?! — Ярченко чуть не подавился словом. — Как… Нет, подождите, это чушь какая-то! Как так может быть?!

— Не знаю, как, — в голосе, показалось Максу, прозвучала неуловимая усмешка. — И куда, не знаю. Но записку оставил. Видимо, это вам.

Он протянул вчетверо сложенный лист. Игорь выхватил его, вмиг развернул, вмиг прочел — и застыл.

Максим перегнулся к нему:

— Можно?.. — и взял листок.

Дима тоже заинтересовался:

— Ну-ка…

И вместе они прочли следующее:

«Игорь Сергеевич! Меня так и подмывает написать: если вы читаете эти строки, то это значит, что меня нет на этом свете, и мы больше не увидимся… Но нет, конечно. Я не собираюсь покидать этот свет, напротив, собираюсь осложнять его своим присутствием как можно дольше. И от своих планов не отступлю. Что вы предадите меня, я знал. Думаю, даже знаю, что вы при этом скажете: „бизнес и ничего личного…“ Но настоящий бизнес таким не бывает. Мне жаль расставаться с вами, говорю это искренне. Но я не прощаюсь! Думаю, что мы увидимся, хотя и не знаю, какой выйдет эта встреча. Не ищите меня. Ищите покоя. До свидания!»

Дима одобрительно кивнул:

— Про «ищите покоя» хорошо сказано.

— Хорошо… — хрипловато проворчал Ярченко. — Это он умеет. А я вот ушами прохлопал! Недооценил…

— Кого? — спросил подошедший Никонов. Он остановился у открытого окна.

— Да Бубнова, паразита! — с сердцем высказался Игорь. — Его работа! Позвонил, догадался, собачий хвост… Н-да, обыграл, ничего не скажешь.

— Подвиньтесь, Дмитрий, — велел Никонов, — я присяду.

Максим незаметно для себя отключился от этого действа. Мужчины что-то говорили, обсуждали, Ярченко сопровождал свою речь энергичными рубящими взмахами ладони, глаза его беспокойно бегали…

«Боится,» — равнодушно подумал Макс.

Сам он уже ничего не боялся. И сидеть, слушать это вдруг сделалось до крайности тошным.

— Вы извините, — прервал он кого-то, — что-то мне не очень…

— Что? — так и вскинулся Ярченко.

— Не знаю, — Макс повертел рукой, — голова что-то… — болезненно поморщился.

— Так немудрено, — сочувственно поддержал Никонов. — У кого хочешь голова кругом… Конечно, Максим, отдохните, прогуляйтесь. Теперь это безопасно.

Полканову показалось, что Геннадий Тихонович его понял. А Ярченко, наоборот, насторожился. Но Максу на это было плевать. Он распрощался и быстро покинул их.

Оставшись один, он сразу почувствовал себя спокойнее и легче. Прав Геннадий Тихонович — надо пройтись. День хорош, слава Богу! И он свернул вправо, чтобы пройтись тихими улочками и дворами.

Со стороны, конечно, могло показаться необычным, мягко говоря: молодой парень бредет, руки в карманах, взгляд в себя, в свой космос — а если приглядеться, то и губы чуть шевелятся.

Это правда. Максим думал о том, что за двое суток его жизнь изменилась неузнаваемо — и вместе с этим изменилась жизнь Вселенной. Он говорил об этом с собой, и губы невольно повторяли контуры слов.

Память! — говорил он. — Странная вещь. Она знает больше, чем помню я. То есть, теперь это не странно. Теперь я знаю, почему так. Это мое настоящее Я, пока так и не открытое мною. Терра инкогнита. Вернее, эго инкогнито.

Он усмехнулся этому. Вот я иду открывать его. Осталось всего ничего: дойти и шагнуть туда. Так? Или и в этот раз оно не откроется мне, ускользнет, как призрак… а может, оно и есть призрак, и я погнался за пустотой? А, Максим Полканов, бакалавр наук?!

Нет, ответил он себе. Нет. Откроется оно тебе или нет — другой вопрос, но оно есть. Огромный мир, куда весь наш легко войдет со всеми потрохами, как то: звезды, планеты, гравитационные и электромагнитные поля… Оно есть! Я чувствую его присутствие, дыхание его живых пространств, полей, дорог, ветров над ними… чувствую единство наших судеб. Ничего разделенного на свете нет. Там, где нам видятся разлуки и забвение — это не настоящий свет, только и всего. Очень просто. Он нам кажется. Мы не живем в нем. Мы в нем умираем. А смерти на самом деле нет.

Максим шел, иногда останавливался, смотрел в невозможно синее небо с легчайшими облачными росчерками в дальней стороне.

— Смерти нет, — тихонько говорил он, слушал эти слова и радостно удивлялся им. — Смерти просто нет!

И шел дальше.

Он не спешил. И время потихоньку менялось. Миновал полдень, потянулся долгий, долгий склон летнего дня. Максим поймал себя на том, что ему не хочется, чтобы этот летний день уходил от него — и еще на том, что все то, что было с ним раньше, теперь кажется таким далеким, как будто между ним и вчера пролегло Бог знает сколько верст и лет. Но от этого не было грустно. Ну, если и было, то немного.