Человек был довольно молод, но Берза не назвала бы его юношей. Однако он оказался безбород, только короткая колючая щетина на щеках. Прежде Берза ни разу не видела мужей, которые брили бороды.

Одетая под кольчугу непривычного кроя темно-красная рубаха, достающая до колен, сочеталась со вполне обычными штанами, какие носят все горцы. Обувь странная – какие-то насквозь дырявые полусапожки из кожаных ремней. Толстые подошвы усеяны крупными немного выпуклыми металлическими нашлепками. Девушка не разбиралась в особенностях доспехов и не могла сказать, фракийская это броня или нет, но все в облике мужчины говорило за то, что это чужак.

На раненом не было живого места. Берза нашла кровоточащую прореху в кольчуге на правом боку. На правом бедре мясо рассечено чем-то острым. Рана длинная с ровными краями. Руки и ноги в ссадинах. Мужчина был без сознания. Он потерял много крови.

Вернулся Спарт, замер неподалеку в ожидании. Берза оторвала пару полос от подола рубахи мужчины, перевязала рану на ноге. Стараясь не слишком тревожить раненого, попыталась снять кольчугу. Не смогла. Посмотрела на Спарта.

– Ну и как его тащить?

На поясе у девушки висел небольшой топорик, нож и моток веревки. Она всегда так снаряжалась, когда уходила далеко от дома. Вот и пригодилось. Попросив прощения у Сабазия, Владыки жизни, Берза свалила пару молодых сосенок. Очистила их от сучьев, сделала волокушу. Осторожно перевалила на нее раненого, привязала куском веревки. Развязала свой пояс.

– Иди сюда, малыш.

Спарт подошел.

– Помогай, мой хороший, я одна его не дотащу.

Из пояса она сделала хомут, надела на Спарта, проверила, не станет ли душить. К хомуту привязала волокушу.

– Ну, взяли.

– Ты боишься смерти?

Квинт ответил не сразу, но, все же, помедлив, кивнул.

– Смерть – это забвение, небытие. Я умру, и меня никогда уже не будет. Никогда-никогда. Это страшно. Я боюсь смерти, Стакир.

Кузнец покачал головой.

– Я всегда удивлялся, как вы можете быть хорошими воинами с такой верой.

– А что говорит о смерти твой народ?

– Мы не боимся ее. Можно бояться тяжелой раны, бояться остаться увечным, но живым. Смерть – это река. Грань между мирами. Мы просто переходим реку, идя вслед за белым оленем, который указывает путь.

– Мы тоже идем через реку.

– Я знаю, вас везут в лодке. Но, ступая на другой берег, мы помним все, а вы забываете. Когда я умру, я не смогу вернуться назад, к тем, кто мне дорог, но я останусь самим собой. Я не исчезну.

Осыпь казалась бесконечной. Он лез вверх уже целую вечность, но пространство вокруг, серое и унылое, даже не думало меняться. Несколько раз какой-нибудь булыжник, лежавший, как представлялось, вполне надежно, предательски выскальзывал из-под ног, рождая камнепад, и незадачливый восходитель сползал, а иногда и кубарем скатывался вниз. Тело быстро покрылось ссадинами и синяками, но боли он не чувствовал. Совсем. Вставал и снова лез вверх. Должна же когда-то закончиться эта оркова осыпь!

Она не кончалась. Словно неведомая рука взяла его за шкирку, как беспомощного котенка и потащила назад, вниз, к черному зеву бездонной пропасти. Туда, где плескалось, сонно мерцая, холодное звездное море. Прибой бесшумно накатывал на берег, ледяными ладонями касаясь босых ступней.

Далекие звезды звали его: "Иди к нам. Прыгай. Растворись в нас..."

Где-то вдалеке закричала скрипуче ночная птица:

"Квинт! Квинт! Квинт!"

Вот и все. Нет больше Квинта Севера. Прожил [103] .

"Нет! Я не исчезну!"

Он рванулся вверх, как раненный зверь, до последнего вздоха борясь за право быть. Вновь посыпались камни под ногами, рассекая упрямую плоть, что не хочет отдаться во власть неизбежному. А усталость подбиралась неумолимо. Он почти не чувствовал рук и ног. Стало трудно дышать, в глазах темнело, накатывала глухота.

Последнее, что он услышал, прежде чем сознание вновь погасила тьма – собачий лай и молодой звонкий женский голос, донесшийся из невообразимой дали.