– Может, и гробики шоколадные?

Он хотел подшутить, подыграть ей.

Она заскакала на месте, как черный мяч.

– И гробики шоколадные! Да! Да! Да!

Ром схватил ее за руку. Притянул к себе.

Они целовались перед зеркалом, и зеркало тьмой и серебром глубоко, то четко, то туманно и неясно, отражало их долгий и сладкий поцелуй.

Они оделись, еще покрутились перед зеркалом, еще выслушали наставления от сеньоры Милагрос, еще смачно, звучно расцеловал их в щеки сеньор Сантьяго, еще Фелисидад затолкала в сумку горячие такос и бурритос, сунула две бутылки «риохи», а Ром только стоял у порога и приглаживал волосы, они все время топорщились, ему это надоело. «Выходим! Ну же! Уже темнеет».

Милагрос шепнула Фелисидад, их щеки тепло и бархатно соприкоснулись на миг:

– Ты там… помолись за сеньору Лилиану и сеньора Бенито… хорошенько…

– Да, мама.

Фелисидад прикрыла веки. Само послушание.

И когда они перешагнули порог и вышли в вечереющий ноябрьский день, в это безумное Первое ноября, Рому захотелось понять, отчего ему так тревожно, темно стало.

Изнутри поднялась волна. Он вспомнил океан. Синяя, сначала теплая, потом ледяная волна страсти, нежности, беды. Пахло бензином: по дороге, кряхтя, медленно проехала старая машина. Ром стиснул руку Фелисидад.

– Нас подвезут на кладбище, – беспечно сказала девушка.

Руку подняла. Помахала. Еще одна старая колымага показала морду с горящими фарами из-за угла. За рулем сидел незнакомый Рому парень. Сердце прыгнуло. «Сидеть», – сказал Ром сердцу, как псу. Парень притормозил, Фелисидад забралась в машину, хлопнула ладонью по сиденью: садись живо!

Странная тень мелькнула позади машины.

Будто пес пробежал.

Не взлаяв, растаял в сумерках.

Покатили. Ром глядел в затылок парня. Густоволосый, чернявый, как все они. Может быть, ее бывший? «Что значит бывший, она же еще девчонка, а на это наплевать, они все тут рано взрослеют, почему такая длинная дорога, долгая дорога, вечер и ночь, и море огней, до чего огромен это город, а, да, это самый большой город в мире. Больше Токио? Больше Нью-Йорка?» Фелисидад весело болтала с парнем, и Ром перестал понимать испанские слова. Липким медом заложило, заклеило уши. Кулаки налились горячим свинцом.

«Ты так любишь ее и ревнуешь ее».

Да, кивнул он сам себе – и засмеялся.

– Над чем ты смеешься? – обернулась к нему Фелисидад.

– Над тобой.

– Я смешная?!

Сердито взбила волосы, скорчила обезьянью рожицу.

– Ужасно.

Парень глядел на них в зеркало и тоже хохотал.

День мертвецов, черт знает, как весело.

Кладбище распахнулось гигантским черным зевом, с золотыми полосами зубов-огней в дьявольских улыбках, с перемежающимися волнами тишины и гула, слез и взрывов смеха. Фонари и факелы. Могилы освещены круглыми, как планеты, фонарями.

Он на Земле?

Нет. Он в Космосе.

Мертвые летят среди планет, комет и звезд, черная тьма и яркие вспышки, это жизнь вспыхивает и летит, чтобы разбиться, ну вот мексиканцы и создали в День своих мертвецов – для живых – подобие полета: День? Как бы не так: Фелисидад сказала ему, что подготовка к карнавалу Смерти растягивается на месяц, а сам праздник идет день, два, три, неделю – сколько у народа хватит сил смеяться, петь, веселиться, есть и пить и поминать своих покойников.

– Калавера и калака, запомнил?

Улыбается углом рта. Ей совсем не страшно.

Сердце. Он украдкой запустил руку под рубаху, расстегнув пуговицу. «Нет. Только не сейчас».

Странное дуновение. Будто бабушка дунула в лицо: «Так делала, когда болел».

– Что это?

– Калавера, – Фелисидад обняла ладонями свою голову, – калака! – побила себя кулаками по ребрам.

Он понял: череп и скелет.

Скелет. Череп. Как поэтично!

«Дурень, кости – это же мы сами, мы из них состоим. Ну и что? Пугаться их? Мы их все равно не видим, пока живем. Они внутри нас».

Наша смерть внутри. Мы носим ее внутри себя…

«…как курица яйцо», – додумал он.

Колымага затормозила. Фелисидад и Ром выпрыгнули около мраморного белого бордюра. Он светился в темноте, будто намазанный фосфором. Факельный и фонарный свет играл с лицами, руками и нарядами жестокие шутки.

– Спасибо, Бернардо! К своим пойдешь?

– Да! Туда! – парень выполз из машины и махнул рукой себе за спину. – К тете Хосефе, деду Диего… и к бабушке!

«Бабушка. У него тоже умерла бабушка. У нас у всех, у многих, у несчетного числа землян, умерли бабушки. А у меня нет и родителей. Зачем эти люди празднуют смерть? Их за это накажет…»

Он вовремя остановился, не додумав слово: «Бог».

«Я знаю, что в Космосе нет никакого Бога. Нет!»

Фели цапнула Рома за рукав.

– Пойдем!

Он расширил глаза. Глядел поверх ее головы.

– Что это?!

Она проследила за его взглядом.

– Это? Тепантли. Раньше тепантли складывали на городских площадях. Теперь – только на кладбищах. Здесь, где наши лежат, красивое тепантли, правда ведь?

Стена из черепов. Тепантли. Она возвышалась перед малюсенькой, как цветок магнолии, кладбищенской часовней. Белая часовня, закрытые каменные лепестки. Наверху, в пустом проеме, – колокол. Он тихо звонит. Мерные, медленные удары. Кто раскачивает его? На колокольне пусто. Никого.