Шрифт:
– Нет. Не в этом дело. Если бы все получилось – нас бы не было.
– Поняла. А девушки эти… ну… когда-нибудь… ну… беременели от тебя? У них были выкидыши? Может, они делали аборты?
Ром молчал. Тогда Фелисидад сказала тихо:
– Прости.
Он поцеловал ее в теплые дрожащие губы.
– Не думай ни о чем плохом. Женщины делают аборты во всем мире. И выкидыш – это не редкость. Это не болезнь. Это просто…
– Бог не хочет этого ребенка, – договорила она за него.
– Бог, при чем тут Бог? – сказал Ром. Закрыл глаза. Ему трудно было говорить, но он говорил все равно. – Просто в мире, наверное, есть какое-то соотношение жизни и смерти. Ну, как чаши весов. Нужно равновесие. Чтобы почувствовать радость, нужно сделать полный глоток, – он помедлил. – Печали.
– А. Поняла. Да.
Лежали. Молчали.
Ром ощущал угольное, печное тепло ее маленького тела. Слышал, как кровь бьется у нее в запястьях и в лодыжках.
– Я никогда не буду делать аборт, – сказала Фелисидад, и Ром услышал, как она осторожно несет чашу голоса, чтобы не пролить на простыню рыдание. – Никогда. Это очень больно. Очень. Когда тебя чистят. Ножи в тебя втыкают.
– Ножи? – он замер.
– Ну что-то вроде ножей. Наплевать. Проехали. Не будем об этом.
– Не будем.
– А знаешь, скоро конец света. Все об этом говорят!
– Не будет никакого конца света.
Он крепко обнял ее. Отвел рукой тяжелую нефтяную струю волос у нее со лба и поцеловал в лоб.
– У тебя губы очень горячие, – сказала Фелисидад. Слезы уже сами текли. Она улыбнулась, в ночи блеснули зубы. – Поцелуй меня в губы.
Глава 36. Калавера в сомбреро
– Ты знаешь, какой сегодня день?
Фелисидад стояла перед зеркалом и завязывала на затылке рассыпчатую гущину смоляных волос. Не косы, а джунгли.
– Нет.
– Сегодня Dia de los Muertos.
– Dia de los Muertos? – эхом повторил Ром.
Фелисидад обернулась. Она всегда поворачивалась очень быстро, он не успевал уследить.
– Ну да. Dia de los Muertos. Ты понял?
– Да. Понял. Не надо объяснять.
Легкий страх заполз за пазуху и щекотал ребра тонкими пальцами.
– И что это значит? Вроде Дня поминовения?
Фелисидад подошла к нему близко-близко, и он увидел под юбкой ее маленький и круглый, как дынька канталупа, живот.
– Нет. Это круче. Это совсем круто. Знаешь, это очень древний праздник. Мы празднуем смерть.
– Что-что?!
Он ушам не верил.
Видел свое отражение в зеркале – брови взлетели на лоб, рот раскрыт удивленно, как у птенца. Сам себе в зеркале усмехнулся.
– Что слышал! Это праздник смерти!
– Смерти? Что за чушь?
Лицо бабушки, в гробу, со сложенными на груди руками, всплыло из марева и пропало.
– Не чушь. Не смей так говорить о наших обычаях! Мы с тобой пойдем на кладбище. Туда, где похоронены мои дедушка и бабушка. Это мама и папа отца. Лилиана и Бенито Торрес. А все остальные пойдут на другое кладбище. К предкам мамы Милагрос. У матери предки испанцы. Они прибыли сюда с Кортесом. А у папы – индейцы. Нет, ну они с испанцами тоже смешались. Мы знаем все наше семейство до седьмого колена. Ты знаешь что? Оденься на кладбище, как на праздник. Ну! Живей! Уже вечер!
– Вечер, и куда мы в темноту попремся? – удивленно спросил Ром.
Но спорить не стал. Белая рубаха. Узкие черные джинсы. Галстук-бабочка, как у актера. «Как у марьячи», – хмыкнула Фелисидад, галстук ему поправляя. Резкий, беглый кивок в сторону зеркала: отрази жизнь и радость, отрази! Идем на кладбище – показать смерти лицо жизни, в обмен на ее костлявую личину!
«Что я, зачем я так, это же святотатство, у них же это память предков, и это древний обычай, сказано же тебе, дурень». Встопорщил русые волосы перед зеркалом.
– Хватит в зеркало пялиться, – Фелисидад ударила его по рукам, легонько, – ты ж не девушка.
– Ну тогда ты попялься! – захохотал Ром и подтолкнул ее к зеркалу.
Они смотрели на самих себя в зеркало, в другой мир, располагавшийся всего лишь за тонкой, тоньше волоса, стеклянной стенкой, призрачной поверхностью, поглощающей времена и звуки; зеркало на стене висело старинное, в тяжелой посеребренной раме, и сколько поколений, сколько предков Фелисидад гляделось в это стекло, зачерненное с испода отравной амальгамой? Они здесь, и они там. Зеркало. Отражение их счастья. Здесь и сейчас. Не на далеких звездах. Здесь, на смертной, влажной, черной, кровавой и грешной земле.
– Какие мы с тобой…
– Какие?
– Пара.
Еще глядели, вглядывались в себя.
– Да, мы пара. Я и не сомневался.
– Я тоже.
– Ты оделась на кладбище, как на танцы.
– Там и будут танцы!
Он округлил глаза и рот.
– Ого! А не врешь?
– Я вру! Я вру!
В смешливом гневе била его по рту черной кружевной перчаткой.
– А еще что там будет? Может, и пировать будем?
– И вино пить! И текилу! И особенный хлеб есть… священный! И скелеты ореховые грызть!