Шрифт:
Нет. Это еще жизнь. Это тоже жизнь.
Бык замычал густо, пьяно и рухнул к ее ногам. Фелисидад стояла с ножом в руке и глядела на тушу. Спина ее тряслась и выгибалась. Она плакала. Мать вымазала в крови ладонь и провела всей пятерней по дочкиному лицу.
Шкура исчезла. Бык пропал. Голая стояла Фелисидад во тьме и плакала, плакала. И смеялась.
Потом обе надели платья, и Милагрос взяла Фелисидад за руку и потащила за собой. Фелисидад шла покорно. Если бы сейчас мать вынула другой нож и зарезала ее – она бы не удивилась. Они вышли на вершину пирамиды. Россыпи звезд горели над ними. Страшно много звезд, сплошные звезды, зерна миров. Кто посеял? Когда взойдут?
– Мама, – сказала Фелисидад хрипло, – они молчат. Всегда молчат. И это ужасно.
– Кто?
– Звезды.
– Я научу тебя разговаривать с ними.
– Сейчас?
Фелисидад облизнула соленые от материнской крови губы.
– Я научу твою душу выходить из тела.
– Мама, зачем мне это надо?
– А зачем я тебя родила?
Они обе легли на спину, лицом к звездам. Холод каменных плит легко пробирался сквозь тонкую ткань платьев. Фелисидад согнула ноги в коленях, приняв позу роженицы. Она увидела: она – старуха, и лежит в постели, окруженная огромным многолюдным семейством, все с печалью и сожалением глядят на нее, а она лежит без движенья, и вокруг нее белые цветы, белые салфетки, пузырьки и флаконы и коробки с лекарствами и фарфоровые чашки с целебным питьем. Зачем клубятся тучи цветов? Кому нужно это цветочное безумие? Моя душа юная, и время ей ничего не сделает. Я старуха, зубы повыпали, кожа сморщилась, рожа страшная, – а душа молодая, и сейчас она выйдет из-под ребер и уйдет навсегда к веселым звездам.
И сальсу там любимую будет танцевать!
Бабочка нежного света осторожно и красиво вылетела из груди Фелисидад. Ей стало легко и приятно. Она подумала освобожденно: и это навсегда. Издалека, с другого края Земли, она еле услышала истошный крик матери: «Фели! Вернись! Вернись!»
Она вернулась. Кровавые рисунки на теле подсохли, узоры и древние буквицы превратились в коричневые потеки. На последний автобус они не успели бы все равно. Ночевали в мотеле близ пирамиды; хозяин, милости ради, взял с них совсем немного песо.
Глава 15. Чай с лимоном
Ром сказал бабушке:
– Знаешь, я уеду в Америку.
Бабушкины руки затряслись. Губы Рома запрыгали, а хотели сложиться в улыбку:
– Что случилось, Ромушка? Тебе приснился сон?
– Нет, бабушка, это не сон, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твердо и весело, – это я нашел в Америке учебу и работу.
– Как же я тебя отпущу? Как же ты меня покинешь? – спросила бабушка беспомощно. Ром не знал, что ответить. Он знал и третий вопрос. Она не задала его, но он знал – она мысленно спрашивает его: а как же твое больное сердце?
– Бабушка, – бодро сказал Ром, – ты не бойся. Я уже не маленький. Я взрослый. Я буду следить за собой. А к тебе прилетать на каникулы. Два раза в году.
Он говорил и пугался своих слов. Там, за океаном, в далекой земле, его уже ждали. Он сдал экзамены заочно. Его работы получили высший балл. Тайком от бабушки заработал денег на билет. Съездил в Москву и получил в американском посольстве учебную визу. Он мог гордиться, а он боялся! Или посвятить жизнь бедной, милой родной старушке, или полететь навстречу себе, не предать дар, не обмануть великое звездное небо.
– Бабушка, давай наймем тебе сиделку? – сказал Ром и заплакал. Бабушка засмеялась и воздела руки:
– Сиделку! Так ведь я же здоровенькая! Она тут у меня все разобьет на кухне, и я ее выгоню!
Оба хохотали, держались за руки, как дети в песочнице.
Это был печальный смех. Он оборвался. Ром подумал: «Сейчас опять потекут слезы».
Чтобы они не потекли, он положил бабушке одну руку на толстую спину, в другую взял ее красивую высохшую руку. И стал с ней танцевать.
Вытанцевал ее из кухни. Они втанцевали в гостиную. Тесно. Шкаф, стол, стулья мешали. Наступали друг другу на ноги. Опять смеялись. Губы кривились от смеха. Ром пел: там, та-та, та, там. Бабушка умело перебирала ногами. Они танцевали танго. Только Ром об этом не знал.
А бабушка знала. Ее глаза блестели.
Танго и фокстрот, и медленный фокстрот, и нежный вальс. Все ушло, умерло. А она осталась.
Дедушки нет. Молодого дедушки. Он так крепко, властно вел ее в танце. Совсем как Ром. А Ром ведь танцевать не учился. Оба задыхались. Бабушка ловила ртом воздух. Как приятно дедушка улыбался! Улыбнется ясно – и сложит губы в трубочку. Она любила целовать эти губы. Любила закидывать руки за дедушкину сильную, крепкую шею.
Где дедушка? Однажды он пришел к ней во сне и сказал: «Зина, я не в земле. Я хочу, чтобы ты поняла: я не в земле».
У Рома кольнуло под ребро. Он поймал ртом воздух, как птичку в сеть, и галантно поцеловал бабушкину руку.
Вечером бабушка, перемыв посуду и насухо вытерев руки о фартук, сидела на старом диване и пела свои песни. Она пела о счастье и радости жить и любить. Так красиво она еще не пела никогда. Ром слушал, закрыв глаза. Потом открыл их, но не видел ничего.
Большой старинный университет в южном штате Алабама ждал его; и настал день, когда Ром стал собирать чемоданы. Бабушка сидела на краешке деревянного, обитого черной кожей стула в своем самом нарядном платье и молча следила за сборами внука в дальнюю дорогу. Ее зрячие глаза блестели. Она старалась радоваться. И у нее получалось.