Пирамида, сгорбившаяся в закатных лучах черная каменная носуха.

Милагрос сложила руки на груди и что-то пошептала.

Потом крепко, горячей рукой взяла дочь за руку, и дочь вздрогнула.

– Мама! Больно!

– Умей терпеть. Умей не кричать.

Мать не выпустила ее руки. Потащила за собой. Шаги Милагрос внезапно стали крупными и резкими, как у мужчины. Фелисидад еле поспевала за ней.

Они вместе, рука в руке, вошли в низкую маленькую дверь, зияющую чернотой в каменной кладке. Фелисидад подумала: как мы увидим друг друга во тьме? Но близ входа сидела девушка, а перед девушкой стояла корзина, а в корзине лежали свечи, много белых толстых свеч. Милагрос дала девушке деньги, девушка, шаря странно дрожащими пальцами в воздухе, протянула Милагрос две свечи.

Фелисидад увидала: девушка – слепая.

И ей захотелось склониться и поцеловать слепую девушку.

И она сделала это.

И мать одобрительно смотрела, как смешались кудрявые волосы двух девушек – слепой и зрячей.

Слепые губы нашарили зрячие губы. Слепая щека коснулась зрячей щеки.

Слепая рука нашла зрячую руку, и слепой лоб лег в зрячую ладонь.

И Фелисидад почувствовала себя слепой, а слепую девушку – видящей все-все.

Вырвала руку. Поклонилась слепой продавщице огня.

– Спасибо… большое…

Милагрос вытащила из кармана спички. Фелисидад – зажигалку. Кто скорее зажжет огонь?

– Ты куришь, дочь!

– Сколько раз говорила уже тебе: нет, мама, нет, мама, нет!

– Откуда ж у тебя зажигалка?

– Парень подарил.

– В кафе у этой шлюхи Алисии?

– Мама, она не шлюха! Она просто немножко пьет! На текилу подсела!

– Как звать парня?

– Кукарача.

– Прекрасное имечко. Ты с ним целовалась?

– Хотела бы! Да ему плевать!

Все это они шептали друг другу на ходу. Фелисидад прыснула в кулак.

– Замолчи, – сказала мать. – Молчи. Помолись лучше.

– Кому, мама? Иисусу?

– Нет. Предкам.

Они зажгли свечи. Несли прямо перед собой, перед грудью. И живой огонь освещал их смуглые, такие похожие лица.

Что происходило во тьме? Тьма была всегда. В ней горели два жалких светильника. Когда-нибудь закончится жир в плошках, и огонь догорит. Пока горит – надо успеть.

Обе женщины разделись догола. Фелисидад пыталась хихикать. Смех ломался, бился о своды пирамиды хрустальными брошенными рюмками.

Мать сказала: наши предки родом из Ацтлана, белой и золотой земли на Севере. В Ацтлане никогда не заходит солнце, ходит по кругу. На солнце в Ацтлане можно глядеть. Есть люди, что глядят на солнце и не слепнут. Я тебя научу.

Мать сказала: на небе солнце, на земле Царь Солнца. Великий Змей и держит солнце в зубах, пасть его пылает. Наши предки изготавливали из золота маски Царя Солнца. Еще они знали, сколько дней Утренняя Звезда танцует свой танец вокруг солнца. Предки знали все про людей и зверей. Они знали: звезды, люди и звери родились из расплавленного золота солнца. И у них общая кровь и общая Сила.

Мать шептала ей: я научу тебя превращаться. Ты будешь не только человек, но и зверь. И птица? И птица. И улитка? И она.

И змея, да, и змея тоже, Сихуат-коатль, прародительница людей.

Мать не давала ей пить ничего опьяняющего: Милагрос опьянила дочь дыханием, стуком каблуков, щелканьем пальцев, жестами рук перед широко открытыми глазами девушки. Фелисидад превратилась в змею и поползла по камням. Ей стало дико, страшно. Она подумала: как теперь вернусь в свое милое тело? Вернулась. Мать ее вернула. В смехе белели во тьме зубы Милагрос. Фелисидад пыталась смеяться, но страх был сильнее насмешки. Когда Милагрос протянула к дочери руки и прошептала: «А теперь стань пантерой!» Фелисидад опустилась на четыре лапы, выпустила когти и стала пантерой. В животе перекатывалось глухим громом рычанье. Теперь уже не так страшно. Теперь – любопытно. Прекрасно чувствовать сильное тело под бархатной шкурой, мощные хищные мышцы. Таких у нее не было даже в самом быстром и страстном танце.

В руках у Милагрос явилась бычья шкура. Она живо накинула ее на черную пантеру, и пантера опять стала дрожащей нагой девушкой. Милагрос присела на корточки, вынула из сумки высохшую пантерью лапу и острый нож. Ножом разрезала себе руку чуть ниже локтевого сгиба. Обмакнула лапу в кровь. Фелисидад стояла прямо, выпятив грудь и подтянув живот. Мать медленно рисовала на смуглом теле, в пятнах гибнущего света, красные разводы, узоры и стрелы и иные знаки.

Среди рисунков на животе Фелисидад вспыхнул один: женщина и бык.

И как только Милагрос нарисовала пантерьей лапой красного быка на смуглой девичьей коже – бык появился. Черной горой вышел из стены, из древней каменной кладки. Чтобы не закричать, Фелисидад прижала ладони ко рту.

Бык шагнул к Фелисидад, обнюхал ее. Мать всунула ей в руку нож. Фелисидад сказала бешеным взглядом: мама, я не могу! «Можешь», – закрыла мать глаза. И тогда Фелисидад взмахнула ножом. Горло. Черная шкура. Жаркая кровь. Вечная смерть.

Это тоже танец, девочка, всего лишь танец, сон, бред.