В тексте «Эквус» ссылки на хор даются ремаркой «Шум». Я подразумеваю под этим хоровой эффект, создаваемый всеми актерами, сидящими в глубине сцены. Они гудят, топают, стучат, но ни в коем случае не копируют лошадиное ржание. Этот шум возвещает о пришествии божества Эквус.

МАРТИН ДАЙЗЕРТ, психиатр.

АЛАН СТРЭНГ.

ФРЭНК СТРЭНГ, отец Алана.

ДОРА СТРЭНГ, мать Алана.

ЭСТЕР СОЛОМОН, судья.

ДЖИЛЛ МЭЙСОН.

ГАРРИ ДЭЛТОН, владелец конюшен.

МОЛОДОЙ ВСАДНИК.

Шесть АКТЕРОВ, включая Молодого Всадника, который, кроме того, исполняет роль САМОРОДКА.

Основное действие пьесы происходит в Психиатрической Клинике Рокеби в Северной Англии.

Наши дни.

Пьеса разделена на пронумерованные сцены, указывающие на изменения времени, места или настроения. Однако события на площадке разворачиваются непрерывно.

Полная тьма.

И тишина.

На площадку ниспадает тусклый свет.

В круге света стоит Алан Стрэнг, худощавый юноша семнадцати лет, в свитере и джинсах. Перед ним — конь Самородок. Поза Алана — олицетворение нежности: его голова покоится на плече животного, руки тянутся вверх, лаская голову лошади. Самородок, млея от наслаждения, прижимается к Алану шеей.

В темноте на авансцене вспыхивает огонек сигареты. На левой скамейке курит Мартин Дайзерт, мужчина сорока пяти лет.

ДАЙЗЕРТ. Он обнимается с одним удивительным созданием по кличке Самородок. Животное тычется своим потным лбом в его щеку; и так они стоят в темноте час, два — словно милующиеся влюбленные. Я придерживаюсь мысли, что среди всех чудес мира самое невероятное — это Лошадь! Нет, парень, лошадь, уверяю тебя, и ничего тут не поделаешь. Посмотрите только, как огромная голова целует юношу своим обезображенным уздечкой ртом. Я чувствую, что это существо находится во власти какого-то смутного желания, абсолютно не относящегося к инстинкту набивать брюхо или совокупляться. Что же это за желание такое? Может, перестать быть лошадью? Вырваться из связывающих его генетических уз вида? Можно ли представить, что при определенном стечении обстоятельств животное в силах сконцентрировать все свои страдания, унылые, нескончаемые — в судорогу, встряску посреди размеренного движения жизни — вылепить из них себе одно единственное Горе? Но какое может быть Горе у лошади?

(Алан уводит Самородка со сцены, и они исчезают в тоннеле анатомического театра. Копыта коня нежно цокают по доскам.

Дайзерт поднимается на площадку и обращается к трибунам, стоя вполоборота к зрителям.)

Видите ли, я выдохся. Послушайте, могу я задать вам несколько вопросов как перегруженный работой психиатр провинциальной клиники? Дело в том, что я напялил на себя лошадиную голову. Именно так я это чувствую. Но меня еще связывает с миром людей старый язык, старые видовые особенности, хотя я ощущаю явственно, что ноги мои оставляют на земле следы нового существа. Мне не дано этого увидеть, потому что моя образованная светлая голова — самостоятельная личность с извращенной точкой зрения. Я не могу мчаться галопом, потому что мне не позволяют удила, а мои собственные силы — моя лошадиная сила, если вам нравится, — очень малы. И еще одно я знаю наверняка: я не умею думать головой лошади. Так что пока мне приходится возиться лишь с головами детей, которые предположительно более сложны в обращении, чем лошадиные, но, невзирая на это, находятся в области моих первостепенных забот… Кстати, это не относится к тому парню. Старые сомнения медленно накапливались, вырастая в огромную кучу посреди наших однообразных полей. И только чрезвычайность этого случая вернула им актуальность. Теперь я точно это знаю. Чрезвычайность, вот в чем штука! Все то же самое: те же самые доводы, те же самые животрепещущие сомнения, но кроме них — какое-то неопределенное беспокойство, какое-то невыносимое… Прошу прощения. Я больше не буду отвлекаться. Позвольте мне приступить к главной теме. Итак, по порядку. Все началось в один из понедельников прошлого месяца с визитом Эстер.

(Свет ярче.

Дайзерт сидит на скамейке. На площадку поднимается Медсестра.)

МЕДСЕСТРА. Доктор, вас желает видеть Миссис Соломон.

ДАЙЗЕРТ. Приведите ее, пожалуйста.

(Медсестра уходит и направляется туда, где сидит Эстер.)

Однажды я нагрубил Эстер. Она привела его ко мне. Конечно, это нелепость. Какая, к черту, последняя соломинка? Какой последний шанс? Хотя, если не он, то был бы другой пациент, за ним еще и еще. И так до бесконечности.

(На площадку поднимается Эстер, женщина лет сорока пяти.)

ЭСТЕР. Привет, Мартин.

(Дайзерт встает и целует ее в щеку.)

ДАЙЗЕРТ. Мадам Судья! Добро пожаловать в палату пыток!

ЭСТЕР. Как мило с вашей стороны, что вы приняли меня немедленно.

ДАЙЗЕРТ. Вы вносите желанное разнообразие в мою жизнь. Садитесь на диван.

ЭСТЕР. Много новеньких?

ДАЙЗЕРТ. Нет. Только пятнадцатилетний шизофреник, да девочка восьми лет, избитая своим отцом до кататонии. Как обычно, правда… вы со своим заявлением.

ЭСТЕР. Мартин, это самое большое потрясение, которое я когда-либо испытывала.

ДАЙЗЕРТ. Именно так вы сказали по телефону.

ЭСТЕР. Потому что именно это я и хотела сказать. Присяжные намерены отправить мальчика в тюрьму. Пожизненно, если прокурор справится. Это дало мне возможность после двух часов крепкой перепалки требовать его обследования у вас.

ДАЙЗЕРТ. У меня?

ЭСТЕР. Да, в вашей клинике.

ДАЙЗЕРТ. А теперь послушайте меня, Эстер. Прежде чем вы скажете еще что-нибудь в этом роде, хочу предупредить, что в данный момент не могу принимать пациентов. Я кое-как управляюсь с теми, что есть.