Ну спасибо тебе большое!

— Она очень странная. Я пошлю билеты Джерри. Не забудь, я приглашаю вас вдвоем.

И достаточно быстро, правда, к моему удовлетворению, все еще прихрамывая, он вышел из буфета вслед за молодым человеком. Каждый раз, снимая носки, Финбар будет вспоминать меня. По крайней мере какое-то время. Небольшое утешение.

Агент Финбара пожал плечами.

— Ты ему нравишься.

Джим был необычайно щедр. Я готова была схватить его за толстые маленькие ножки и расцеловать.

Почти как миссис Линкольн, я не могла бы рассказать вам содержание пьесы — мои извинения авторам. Сидя в темном зале, я думала совсем о другом. Я была счастлива, что целых полтора часа не нужно было ни с кем разговаривать. Очень возбужденная, я уговаривала себя: «Спокойно, Джоан», — но Джоан совсем не хотела успокаиваться. И все же, когда огни рампы наконец погасли и мы оказались в реальном мире, все вернулось на круги своя. Чуть раньше я проявила глупость и была очарована, но все уже в прошлом. Из этого ничего не выйдет. Ни-че-го. Мне было необходимо как можно скорее вернуться к нормальному существованию.

В своих планах я не учла, что родители проживут у меня до конца следующей недели. Они фактически преуспели в том, чего безрезультатно добивались Чизвик и его обитатели, — мое пятое измерение оказалось почти полностью разрушенным. Оба то и дело ходили вверх и вниз по лестнице, занимали ванную и болтали за завтраком, в итоге я уже начала мечтать о добровольной эвтаназии. Почему люди в старости спят меньше, а не больше? Я пробовала на рассвете пробраться на кухню, чтобы в тишине насладиться тостом и «Уитабикс» [20] , но нет — каждый раз они спускались следом и выдвигали массу идей, куда бы отправиться днем после моей работы. И я с головой погрузилась в ужасную суету, которую считают интересной полноценной жизнью.

Мама, неправильно истолковав румянец на моих щеках — она посчитала его признаком хорошего здоровья, а не скрытого гнева, — сказала, что видит, какую пользу мне приносит общение с людьми, и предложила остаться еще на некоторое время. Слова отца о том, что он должен возвращаться в банк и на биржу, пробудили во мне надежду, но мама, выскребавшая в тот момент из банки остатки моего греческого меда, казалось, была готова отправить его в Эдинбург одного. Папа, вне всяких сомнений, был готов, если потребуется, пожертвовать семейным комфортом ради родительских обязанностей. Этого нельзя было допускать.

Я пригласила отца на прогулку в чизвикский парк.

Тусклое зимнее солнце придавало небу нежно-желтоватый оттенок, голые ветви деревьев кланялись нам, как бы приглашая пройти дальше. Белки устроили олимпийские соревнования, а морозный воздух слегка покалывал горло. В тот момент можно было бы наслаждаться безмятежным спокойствием, но я думала только о маме, которая готовила очередной хорошо сбалансированный обед в доме на Милтон-роуд и считала свое присутствие там жизненно необходимым. Она даже упомянула пьесу с участием Финбара Флинна — тоном, в котором читалось «если бы только», и от этого я встревожилась и еще сильнее укрепилась в своем намерении. Они должны уехать задолго до премьеры. Даже я не загадывала так далеко вперед. Кроме того, может, еще ничего и не выйдет. Так будет даже лучше.

Я держала отца под руку, и мы шагали легко и непринужденно, — обстановка располагала к доверительности. Я изо всех сил старалась придумать повод, чтобы начать разговор.

— Джоан, — заметил он, внезапно остановившись, — ты очень напряжена.

— Просто немного замерзла, — объяснила я, и мы пошли дальше.

— Скажи, — начала я через некоторое время, решив, что могу совладать с голосом, — вы собираетесь связаться с Джеком после возвращения, так ведь? Ну, сообщить ему, что все в порядке, и он может забыть обо мне. — Я несколько нервно рассмеялась. — Я имею в виду… Вы ведь готовы сказать ему, что нашли меня в абсолютно нормальном состоянии, и я больше не желаю, чтобы он или еще кто-нибудь меня беспокоил?

— Джоан, — сказал отец, — ты очень сильно сжимаешь мне руку.

Я глубоко вздохнула и немного расслабилась, стараясь казаться безразличной.

— Понимаешь, мне действительно нравится жить одной.

Он похлопал меня по руке.

— Ты ведешь себя очень мужественно, девочка.

— Дело не в этом. Мне нравится!

— Мне кажется, это не совсем нормально.

— Ох, перестань, — раздраженно сказала я, не взвешивая свои слова. — Одно дело примчаться сюда, думая, что я не могу высвободиться из объятий лесбиянки… — Папа напрягся, но я по глупости не обратила внимания на его реакцию. — И совсем другое — волноваться просто потому, что я предпочитаю жить одна. И вообще, что следует считать нормальным?

— Нормально, — веско проговорил он, — это противоположность тому, что ненормально. Я не считаю сознательно выбранную одинокую жизнь нормальной.

— И все же, если бы Джек сказал вам, что я живу с мужчиной, вы бы остались в Эдинбурге? Даже если бы совсем ничего о нем не знали? Но вы решили, что это женщина, и бросили бридж, биржу и банк ради того, чтобы отправиться в Лондон меня спасать?

— Не скажу, что мы были бы в восторге, узнав, что у тебя новый друг, — но, да, смирились бы. В конце концов, в наше время, кажется, так принято. Но мысль о том, что ты живешь так, как описал Джек… Нет, это было слишком.