В тот момент я осознала, что лед растаял. Полностью. От него не осталось и следа. Я сделала большой глоток и не сразу поняла, что это уже не апельсиновый сок, а та самая жидкость, к которой, как я считала, больше никогда не прикоснутся мои губы. Водка обожгла, как настоящий огонь. Я была яркой. Он тоже. Два ярких человека в унылом мире. Вместе мы могли бы скинуть серый покров и раскрасить весь мир блестящими красками. Я сдалась на милость этой мысли и сообщила:

— Самые безупречные и чуткие люди — те, кто больше всего любит цвет…

К этой фразе собравшиеся отнеслись даже лучше, чем к цитате о холмах. Все замолчали.

— Это из Лоуренса? — через некоторое время отважился спросить Робин.

— Нет, это не твой чертов Лоуренс, — отрезала я.

— Опять размолвка? — заинтересовался Финбар.

— О, надеюсь, что нет, — сказала мама. — Вы сейчас играете в театре, мистер Флинн?

— Финбар, — поправили мы хором.

— Хотя, — заметила я, — можно полностью изменить смысл, если добавить «а».

Снова пауза. Потом отец раздраженно попросил:

— Джоан, пожалуйста, выражайся проще.

— Пожалуйста. Самые безупречные и чуткие люди — те, кто любит разные цвета…

— Просто замечательно, — сказал Финбар, — тебе нужно ставить пьесы или заниматься чем-то в этом роде. Между прочим, кто ты по профессии?

— Она учительница. И я тоже. Работаем в одной школе.

— Ага! Любовь в классной комнате, да? — Финбар внимательно посмотрел на Робина.

Робин тоже уставился на него, хлопая светлыми ресницами.

— Ну, не совсем, гм-м, э-э…

— И тебе тоже нравится поэзия? — Темные глаза Финбара по-прежнему, не отрываясь, смотрели в сияющие васильковые глаза Робина.

— Угу, — подтвердил Робин.

— Расскажи ему о верности, — предложила я, внезапно теряя терпение.

Лицо Робина засветилось от удовольствия. На секунду он сморщил лоб, а потом начал читать, напоминая ребенка, декламирующего стихотворение. Он помнил слова — более или менее, — только запинался и перепутал одну или две фразы: «Из неистовых любовных страстей постепенно появляется драгоценный камень…»

И так далее.

Пару раз я подсказала ему.

Когда Робин закончил, я, не имея в виду ничего конкретного, произнесла:

— Верность — забавное качество. Так быстро исчезает, — и без всякой причины взглянула на Робина.

И крайне удивилось, когда он вдруг крепко схватил меня за руки и пылко произнес:

— О, Джоан, Джоан, мне так жаль, прости меня!

— Не правда ли, мило? — вставила мама.

— Очень, — резко отозвался отец. Он стоял, раскачиваясь на каблуках, сложив руки за спиной, как герцог Эдинбургский, и ждал, ждал.

— Вы сейчас заняты в пьесе, э-э, Финбар? — поинтересовалась мама.

— Репетирую. «Кориолан». Вы обязательно должны прийти и посмотреть.

— Как мило, — повторила она, вертя в руке пустой бокал.

— Вы все должны прийти. — Важничая, он широко развел руки. — Без исключения. Приглашаю на премьеру третьего марта.

После чего Финбар слегка толкнул Робина, и это помогло мне освободиться.

А потом, внезапно, с небес пришла поддержка — объявили, что пьеса скоро возобновится.

— Слава Богу, — с этими словами отец почти бегом направился к выходу. Он потянул за собой маму, и она, по-королевски взмахнув рукой, тоже исчезла в толпе.

— Ну что ж, до свидания, — сказал Робин, внезапно схватив Финбара за руку. — С нетерпением буду ждать встречи с тобой. Гм-м, ты действительно был неподражаем в телевизионной постановке.

— В жизни я еще лучше, — оскалился Финбар, стискивая руку Робина в ответ. Робин отошел и, как и остальные, затерялся в толпе. Мы остались наедине.

— Извини, что наступила тебе на ногу, — сказала я.

— Я бы на твоем месте тоже сожалел о таком поступке. Кстати, откуда эти строки?

— Какие?

— Про цвет.

— О, это Рескин. Думаю, «Камни Венеции».

— Ах, Венеция. Я был там прошлым летом.

— Я знаю.

Он взглянул на меня свысока, снова по-дьявольски приподняв бровь.

— Ты знала?

— Фред и Джеральдина приглашали меня.

— А ты все же не поехала? — Он немного переигрывал. — Ты там уже была?