– И все-таки кто же они такие? – спросила она. Габриэль остановилась прямо надо мной, широко расставив ноги и воздев к небу изящные руки. – Почему называют нас нечестивыми отступниками и богохульниками?

– Я рассказал тебе все, что знаю, – ответил я. – До этой ночи я понятия не имел, что у них вообще есть лица, руки, ноги и голоса.

Я поднялся с пола и отряхнул одежду.

– Они проклинали нас за то, что мы осмелились войти под своды храма, – сказала она. – Ты видел те образы, которые они нам посылали? Они никак не могут понять, каким образом нам это удалось. Сами они никогда не осмелятся совершить что-либо подобное.

Я впервые видел ее дрожащей. Были и другие признаки ее встревоженного состояния: то, как подрагивала кожа вокруг глаз, то, как она снова и снова нервно отбрасывала назад липнувшие ко лбу пряди волос.

– Габриэль, – начал я, стараясь придать голосу как можно больше спокойствия и уверенности, – сейчас самое главное выбраться отсюда. Нам неизвестно, когда просыпаются эти существа и как скоро после захода солнца они сюда вернутся. Необходимо найти другое укрытие.

– А подземный склеп?

– Еще худшая западня, чем эта. Если им удастся сломать ворота. – Я взглянул на небо и направился к камню, закрывающему проход. – Пошли.

– Но куда же мы пойдем? – спросила она. Впервые за эту ночь она показалась мне хрупкой и беззащитной.

– В деревню, расположенную к востоку отсюда. Уверен, что сейчас самым безопасным укрытием для нас будет деревенская церковь.

– И ты сделаешь это? Войдешь в церковь?

– Конечно сделаю. Ведь ты же сама только что сказала, что эти чудовища никогда не осмелятся вторгнуться туда. А склепы под алтарем такие же глубокие и темные, как любые другие могилы.

– Но Лестат! Прятаться под самым алтарем?!

– Матушка, вы меня удивляете! Я убивал свои жертвы под сводами собора Нотр-Дам!

И тут в голову мне пришла еще одна идея. Я подошел к сундуку Магнуса и стал перебирать сокровища. Наконец я нашел то, что искал, – жемчужные и изумрудные четки с прикрепленными к ним маленькими распятиями.

Она стояла с белым, искаженным лицом, не сводя с меня пристального взгляда.

– Вот, возьми, – сказал я, протягивая ей изумрудные четки. – Надень их на себя. Если нам все же придется столкнуться с этими тварями еще раз, покажи им четки. Если я не ошибаюсь, они непременно убегут от одного их вида.

– А что будет, если нам не удастся найти безопасное укрытие внутри церкви?

– Откуда мне знать? Мы вернемся сюда.

Она смотрела на бледнеющие за окном звезды и явно колебалась. Я чувствовал, как от нее исходят волны охватывающего ее страха. Она совсем недавно пересекла черту, прошла сквозь завесу, за которой ее ждала вечность, и вот снова оказалась в опасности.

Я быстро подошел и поцеловал ее, потом взял у нее четки и опустил их в карман ее камзола.

– Изумруды символизируют вечную жизнь, матушка, – сказал я.

Габриэль вновь стала похожей на совсем юного мальчика. В отблесках догорающего огня четко вырисовывались линии ее щек и рта.

– Значит, я была права, – прошептала она, – ты никого и ничего не боишься.

– А если и так, что из того? – спросил я, пожимая плечами, и потянул ее за руку к проходу. – Это нас должны бояться. Всегда помни об этом.

Когда мы подошли к конюшням, я увидел, что мальчишка принял поистине ужасную смерть. Его скрюченное, переломанное тело валялось на усыпанном соломой полу, брошенное туда каким-то неведомым великаном. Затылок был разбит. И будто в насмешку над юношей, а быть может, и надо мной тоже они нарядили его в бархатный сюртук, какие носят только господа. Красный бархат… именно эти слова она прошептала в тот момент, когда они совершали свое чудовищное преступление. Тогда как я наблюдал только смерть. Я с отвращением отвернулся и обнаружил, что конюшня пуста – все лошади исчезли.

– Они дорого за это заплатят! – в гневе воскликнул я.

Я взял ее за руку, но Габриэль никак не могла оторвать взгляд от тела бедняги, словно оно притягивало ее против воли. Наконец она посмотрела в мою сторону.

– Я замерзла, – шепотом призналась она. – Я слабею, и ноги мои подкашиваются. Мне необходимо, очень нужно оказаться там, где совершенно темно. Я чувствую, что это так.

Я быстро повел ее через ближайший холм в сторону дороги.

Стоит ли говорить, что на церковном кладбище мы не встретили ни одного воющего и вопящего монстра. Впрочем, на этот счет я и не сомневался. Уже много лет старые могилы никто не разрывал и не беспокоил.

Габриэль больше не спорила со мной и не заговаривала на эту тему.

Я почти на руках донес ее до боковой двери и сломал замок.

– Я совсем закоченела, и у меня болят глаза, – едва слышно шептала она. – Куда-нибудь… где темно…

Но, когда я готов был переступить порог, она вдруг остановила меня.

– А что, если они были правы и нам запрещено входить в Божий храм?

– Сущая чепуха и бред, – ответил я. – В Божьем храме нет никакого Бога.