– А почему ты не поделишься этим с Никола? – спросила она.

Мне очень хотелось прекратить этот разговор.

– Потому что он еще очень молод. У него впереди вся жизнь. Он не стоит на пороге смерти. – По мере того как я говорил, я чувствовал уже не просто смущение и беспокойство, я был в полном отчаянии. – Со временем он забудет нас…

«И наши с ним разговоры», – хотел добавить я, однако промолчал.

– Но с таким же успехом он может умереть хоть завтра, – возразила она. – Например, попасть на улице под экипаж…

– Ты хочешь, чтобы я это сделал?

– Нет, не хочу. Но кто я такая, чтобы указывать тебе, что ты должен или не должен делать? Я просто стараюсь лучше тебя понять.

Тяжелая копна длинных волос снова покрыла ее плечи, и она раздраженно схватила их обеими руками.

И вдруг, издав какой-то странный шипящий звук, неподвижно застыла, неотрывно глядя на зажатые в пальцах длинные пряди.

– О Господи!

Она нервным движением отшвырнула от себя блестящие локоны и дико закричала.

Крик ее отозвался в моей голове нестерпимой болью и буквально парализовал меня. Я никогда не слышал ничего подобного – она кричала так, словно горела в огне. Прислонившись спиной к решетке окна и не отрывая взгляда от волос, она кричала все громче и громче. Протянув было руку, чтобы коснуться локонов, Габриэль тут же отдернула ее, словно они были раскаленными. Она кричала и билась в проеме окна, металась из стороны в сторону, как будто стремилась убежать от собственных волос.

– Прекрати! – рявкнул я, хватая ее за плечи и сильно встряхивая.

Она уже задыхалась. Я сразу понял, в чем дело: ее волосы снова отросли. Пока она спала, они вновь обрели ту же длину, что и прежде. Мало того, они стали еще более густыми и блестящими. Это и показалось мне в ней странным, хотя я не сразу понял, что именно не так. А она заметила это только сейчас.

– Прекрати! Сейчас же прекрати!!! – рявкнул я еще громче. Она дрожала так сильно, что я с трудом мог удержать ее в руках. – Они всегда отрастают снова, вот и все. Это вполне естественно. Неужели ты сама не понимаешь? В этом нет ничего особенного.

Она пыталась прийти в себя, но продолжала судорожно всхлипывать и вскрикивала, как от ожога, каждый раз, когда ее пальцы касались локонов. Она отталкивала меня, старалась высвободиться из моих рук и вдруг в ужасе стала рвать на себе волосы.

Я снова принялся трясти ее, на этот раз изо всех сил.

– Габриэль! – кричал я. – Ты меня понимаешь? Они отросли снова, и так будет происходить всякий раз, когда ты захочешь обрезать их. Ничего ужасного в этом нет. Ради самого дьявола, успокойся же наконец!

Я чувствовал, что сам сойду с ума, если она немедленно не успокоится. Меня уже колотило так же сильно, как и ее.

Она перестала кричать и теперь лишь тяжело дышала. Никогда в жизни, за все годы, прожитые рядом с ней в Оверни, я не видел ее в таком состоянии. Она безропотно позволила усадить себя на скамью. Прижав руки к вискам и медленно раскачиваясь взад и вперед, она старалась отдышаться и прийти в себя.

Я оглянулся вокруг в поисках ножниц, но у меня их не было. Маленькие золотые ножницы остались лежать на полу в нижнем склепе. И тогда я вытащил нож.

Закрыв лицо руками, она продолжала тихо всхлипывать.

– Ты хочешь, чтобы я снова обрезал их? – спросил я.

Она ничего не ответила.

– Послушай меня, Габриэль, – заговорил я и отнял руки от ее лица. – Если тебе так больше нравится, я обрежу твои волосы снова. Я буду обрезать и сжигать их каждую ночь. Вот и все.

Она неожиданно стала такой тихой и спокойной, что я даже растерялся, не зная, что делать дальше. Кровавые слезы оставили следы на ее лице и рубашке. Вся ее одежда была в крови.

– Ты хочешь, чтобы я их обрезал? – повторил я.

Она выглядела так, словно кто-то избил ее до крови. В широко раскрытых глазах застыло недоумение, а по гладким щекам тихо стекали кровавые слезы. Но постепенно поток их прекратился, и они высыхали, превращаясь в темную корку.

Отделанным кружевами носовым платком я нежно вытер ее лицо. Потом направился к вороху одежды, сшитой для меня в Париже и привезенной сюда, в башню.

Я снял с нее сюртук – при этом она не сделала ни одного движения, чтобы помочь или помешать мне. Расстегнул на ней рубашку.