Если он не спрыгнул сам, что же в таком случае произошло?

Смерть — это шок, взрыв энергии. Она помечает пространство, выжигает его. Как свет фотопленку.

Сняв кольцо с пальца, я опускаюсь на колени и прижимаю ладони к старой, выцветшей крыше. Закрыв глаза, я изо всех сил тянусь к прошлому. Нить воспоминаний такая тонкая. Она едва различима, и я с трудом могу за нее ухватиться. Кожу слабо покалывает, и наконец мне удается различить картинку. Пальцы немеют. Я прокручиваю время назад, это годы и годы тишины. Ничего, кроме пустой крыши.

Потом крыша растворяется во мраке.

Эту глухую, черную пустоту я могу узнать с первого взгляда. Кто-то специально приходил на крышу и стер воспоминания, оставив за собой мертвое пространство, такое же, как в Истории Маркуса Эллинга.

Но ощущение совсем другое. Все так, как говорил Роланд. Чернота остается чернотой, но ее оставила другая рука. Эллинга отформатировал Библиотекарь из Архива. Крышу очистил кто-то из Внешнего мира.

Меня смущает тот факт, что следы прошлого пытались стереть сразу несколько человек. Что послужило тому причиной?

…Им кажется, что существуют вещи, о которых не должны знать даже Хранители и Отряды…

Я проматываю прошлое дальше, до тех пор, пока снова не появляется крыша, выцветшая, как на старом фото. Потом возникает легкая зыбь, и статичная картинка оживает: вспышки света и приглушенный смех. Это воспоминание испускало гул. Я прокручиваю дальше и вижу званый вечер. Повсюду цветные фонарики, мужчины в смокингах и женщины с бокалами шампанского в руках, в коктейльных платьях с юбками, расширяющимися книзу. На крыльях некоторых горгулий стоят подносы с напитками. Я оглядываюсь в поисках Регины или Оуэна, но их нет. Вывеска, растянутая между двумя высокими статуями, объявляет о перестройке отеля в апартаменты. Кларки сюда не переехали, должен пройти еще год. И еще три года до странной цепочки смертей. Нахмурившись, я отматываю воспоминание вперед, наблюдая, как дух вечеринки рассеивается, уступая место пустому, безжизненному пространству.

Кроме этой самой ночи не осталось ни одного сколько-нибудь яркого воспоминания. Я отпускаю нить и стою, приходя в себя и моргая на летнем солнце. Чернота после выцветшей картинки. Кто-то стер воспоминание о смерти Оуэна, вырезал его из истории этого места, похоронил прошлое сразу в двух мирах. Что же должно было произойти в тот год, чтобы кто-то в Архиве так тщательно заметал следы?

Я хожу среди каменных чудовищ, прикладывая ладони то к одному, то к другому, надеясь, что хоть одно из них загудит под моими пальцами. Но они молчат, глядя на меня пустыми глазами. Я уже почти вернулась к выходу на лестницу, как вдруг слышу нечто и замираю, касаясь пальцами особенно зубастой горгульи.

Он шепчет.

Звук напоминает сильный выдох через сжатые зубы, но сомнений нет — это слабый, едва различимый гул. Закрыв глаза, я отматываю время назад и с трудом нахожу выцветшее воспоминание. Это просто пятна света, размытые цветным калейдоскопом. Вздохнув, я отстраняюсь, но кроме глаза замечаю что-то необычное. Между ее зубами поблескивает металл. Горгулья смотрит в небо, время стерло ей макушку и некоторые детали на морде, но в ее раскрытой на несколько сантиметров пасти что-то зажато. Я засовываю туда пальцы и достаю кусочек бумажки, зажатый в металлическом кольце.

Регина.

Трясущимися руками я снимаю кольцо и разматываю бумажку.

Бумажка свертывается обратно, а я смотрю на кольцо, хранившее ее. Это не украшение — слишком оно грубое и толстое. К тому же оно слишком велико, и ни одна девушка не станет носить его на пальце. Тем не менее оно аккуратно отполировано. Кажется, это железо. В холодном, тяжелом металле просверлено отверстие. Как ни странно, на нем ни царапины, словно время его не коснулось. Я осторожно надеваю его на место и отправляю беззвучную благодарность давно погибшей девушке.

Я не могу дать Оуэну больше времени и не могу избавить его от потери.

Но я могу вручить ему это.

— Оуэн!

Я вздрагиваю, когда Коридоры эхом повторяют мой голос.

— Оуэн! — снова зову я, задерживая дыхание и стараясь услышать хоть что-то. Он все еще прячется. Я уже собираюсь проследить его по стенам — хотя в прошлый раз они мне мало помогли — когда вдруг слышу его: тихое, осторожное приглашение.

Напев. Едва различимый, далекий, словно нить воспоминаний, за которую можно ухватиться и пойти по следу.

Я кружу по проходам, позволяя мелодии вести себя, и нахожу Оуэна в укромном закутке. Здесь нет дверей и нет обычного освещения, изливающегося через замочные скважины, поэтому стоит непроницаемая темнота. Неудивительно, что мне не удалось его найти. Я едва могу различить очертания предметов. Сейчас он похож на черную фигуру в серебряной короне, прижавшуюся к стене. Склонив голову, Оуэн напевает и водит пальцем по темной полоске на своей ладони.

Он поднимает голову, и мелодия обрывается.