Шрифт:
Уже на следующий день фотография легла на стол Протопопова... На допросе в Чрезвычайной комиссии он показал:
« – Пуришкевич распространял фотографию Распутина в 9 тысячах экземпляров: Распутин... кругом масса публики... стол, на столе вино, балалаечники и монах....
– Почему вы знаете, что он распространил 9 тысяч экземпляров?
– На обороте карточки, которую мне прислали из Царского Села, вероятно, по поручению царицы через Вырубову или Воскобойникову, было написано: «9 тысяч экземпляров»...
История этой (увы, не найденной мною) фотографии объясняет многое в надвигавшейся развязке.
Скорее всего, Протопопов получил снимок через Воскобойникову. И не только потому, что она в то время была его любовницей, но и потому, что среди веселых сестер милосердия на фотографии... оказалась и она сама!
В «Том Деле» остались ее показания и по этому поводу: «На предъявленной мне карточке – Распутин с епископом Исидором... снята и я в профиль, сзади Исидора... Снять предложил полковник Ломан». Тот самый – строитель и ктитор Федоровского собора.
Снимок был сделан на приеме в лазарете Вырубовой в честь закладки той самой часовни – «Серафимовского убежища» – «после того как закончилась официальная часть... По отъезде гостей... некоторое время оставались в лазарете Исидор и Распутин (мужик предвкушал веселье. – Э. Р.)... Вот в это время Ломан и предложил нам остаться и выпить кофе: „верхи“ – де уехали, почему не остаться нам, „чернорабочим“... Ломан угостил нас шампанским и кофе, и даже пением своих певчих... которые художественно спели русские песни... Затем Ломан и предложил нам всем сняться. Снимал нас служащий Федоровского собора (то есть человек Ломана. – Э. Р.). И Ломан был в числе снимающихся, стоял сзади Исидора. Потом мы просили дать нам снимки, но он сказал, что снимки не выйти... Каким образом на снимке нет Ломана... я не знаю. Возможно, при съемке он присел... Кроме певчих изображены: Молчанова (жена известного нам Леонида Молчанова. – Э. Р.) сестра милосердия Бендина, моя сестра, и сестра милосердия Войно (чьи показания мы часто цитировали. – Э. Р.) Сидят: сестра Кощеева, Распутин, епископ Исидор, Мальцев (строитель „Серафимовского убежища“. – Э. Р.). Сестра Кощеева вышла на снимке смеющейся и, кажется, пьяненькой».
Воскобойникова поясняет, что сестра Кощеева всегда была «очень строгая», но вышла смеющейся «потому что кто-то ее в это время смешил... Мне представляется, что все это было подстроено Ломаном».
О скандальной фотографии дал показания и Ломан.
«На снимке изображен завтрак, по случаю закладки Серафимовского убежища, которое строил по поручению Вырубовой уже не я, а Мальцев... Я с лицами на карточке сниматься не предполагал, не позировал... Стоял я где-то вблизи одного или двух окон... окна эти находятся вдали от стола, и поэтому я не вышел на фотокарточке».
Нет, не случайно Ломана нет на фотографии. И недаром умная Вырубова, как показала Воскобойникова, «предупредила нас, что с Ломаном надо быть осторожнее». И недаром Распутин, по словам Воскобойниковой, сказал, что «Ломану доверяться нельзя, он человек „двухсмысленный“.
«Двухсмысленный» Ломан уже служил другим господам. По чьему-то приказу опытный царедворец задумал провокацию. Он решил сделать фотографию Распутина вместе со скандально известным епископом Исидором, в окружении веселой компании, с подвыпившими сестрами милосердия – «распутинскую оргию». Вот почему смешили сестру Кощееву, вот почему в миг съемки Ломан присел... Хитрый полковник уже просчитал варианты на будущее и служил заговору.
Приближалась развязка. Крысы бежали с тонущего корабля. И Ломан потрудился – организовал фото «оргии», которое, видимо, и передал в Думу.
«К концу ноября 1916 г. атмосфера дома на Гороховой становилась все более напряженной, – вспоминала Жуковская. – С внешней стороны продолжался тот же базар... беспрерывные звонки телефона... в приемной, столовой и спальной толпились и как осы жужжали женщины, старые и молодые, бледные и накрашенные... приходили, уходили, притаскивали груды конфет, цветов, какие-то коробки... все это валялось... Сам Распутин, затрепанный, с бегающим взглядом, напоминал, подчас загнанного волка, и от этого, думаю, и чувствовалась во всем укладе жизни какая-то торопливость, неуверенность, и все казалось случайным и непрочным... близость какого-то удара, чего-то надвигающегося на этот темный неприветливый дом...»
Жуковская записала (или придумала потом?) его шепот: «Вон они, там, враги... все ищут, стараются, яму роют... Мне все видать. Я, думаешь, не знаю, что конец скоро всему... Веру потеряли... Веры не стало в народе, вот что... Ну, прощай, пчелка!.. Поцелуй на прощанье...»
Больше она его не видела.
Не пули террористов-революционеров, не немецкие снаряды – но существование этого человека грозило разрушить одну из величайших мировых империй. Оппозиция, общество, двор – все тщетно боролись с мужиком из безвестного села.
Незадолго до убийства Распутина Василий Маклаков, думский депутат от партии кадетов, приехал в Москву, чтобы выступить перед крупнейшими фабрикантами и купцами. На квартире миллионера Коновалова, соратника по партии, Маклаков говорил о неминуемой революции, подготовленной... Распутиным!
Среди слушавших речь был и агент охранки. Его запись осталась в архивах департамента полиции: «Династия ставит на карту самое свое существование не разрушительными силами извне... Ужасною разрушительною работой изнутри она сокращает возможность своего существования на доброе столетие...» И далее Маклаков произнес пророческое: «Ужас грядущей революции... это будет не политическая революция, которая могла бы протекать планомерно, а революция гнева и мести темных низов, которая не может не быть стихийной, судорожной, хаотичной!»