— Значит, они все-таки могут получаться иногда?

— Они?

— Ну, эти самые — браки.

Лилиан свернула к автомобильной стоянке большого универсама. Она купила билетик, и полосатый шлагбаум автоматически поднялся, пропуская их машину.

— Это не просто, — сказала она, — но думаю, ты сама все знаешь.

— Даже у тебя с папой? И у вас тоже было не просто?

— Просто никогда не бывает.

Луиза кивнула.

— Но все окупается, — сказала Лилиан, — если не складывать оружия до конца.

Они стали подниматься вверх по спиралевидному бетонному пандусу. В мерцающем свете Луиза всматривалась в лицо матери; оно хранило какое-то необычное выражение — грустное и вместе с тем просветленное.

— Вы ведь еще не достигли конца, — сказала Луиза.

— Нет, — сказала Лилиан, — но мы уже близки к нему.

И мне кажется, у нас с твоим отцом должна быть очень счастливая старость.

Лилиан поставила автомобиль. Они вышли из машины и спустились в универсам.

У входа в библиотеку Генри столкнулся с выходившим оттуда Дэнни. Они остановились, словно хотели что-то сказать друг другу, но с минуту оба молчали. Потом Генри сказал с улыбкой:

— Я рад, что у вас еще остается время для занятий.

Дэнни усмехнулся и протянул ему книгу, которую держал в руке: Мао Цзэ-дун, «О партизанской войне».

— Конечно, профессор, — сказал он, — для дела всегда можно найти время.

Генри повернул обратно и прошел рядом с Дэнни несколько шагов.

— Я вот о чем думаю, — сказал он. — А ваш отец знает… о том, что мы обсуждали вчера?

— В общих чертах — да, — сказал Дэнни, как и Генри, заговорщически понизив голос.

— Вы не будете возражать, если я поговорю с ним?

Дэнни был в нерешительности, потом покачал головой.

— Нет, не буду, — сказал он.

— Видите ли, — сказал Генри, — мне бы очень хотелось услышать еще одно мнение — особенно такого человека, как ваш отец.

Дэнни кивнул.

— Его убеждения не изменились?

Дэнни пожал плечами.

— Я этого, по правде говоря, не знаю, — сказал он.

— Сегодня днем он дома?

— Он почти всегда дома.

— Да, понимаю, — сказал Генри, вспомнив, что доктор Глинкман слеп. — А как он себя чувствует?

— Временами брюзжит, — сказал Дэнни.

— Понятно, — сказал Генри. — Да и не мудрено.

Генри вернулся к себе в кабинет и позвонил доктору Глинкману. Договорившись о посещении, он направился к нему пешком, так как считал моцион полезным, а с годами начинал все больше и больше ценить здоровье, приятное чувство легкости в своем худощавом теле, упругость мышц.

Найти дом Глинкманов не составило труда, хотя Генри прежде никогда у них не бывал. Он познакомился с четой Глинкманов на какой-то вечеринке в те годы, когда доктор Глинкман еще посещал подобные сборища. Супруги понравились Генри, а работа Глинкмана вызывала в нем искреннее восхищение, но некоторые его странности — эта смесь слепоты, бедности и коммунизма — заставили Генри воздержаться от более близкого знакомства.

Когда он вступил в дом и миссис Глинкман провела его в кабинет, знакомое чувство чужеродиости снова охватило его, только на этот раз в этом чувстве было что-то приятно возбуждающее, как перед входом на арабский базар или в пещеру.

Профессор Ратлидж? — произнес доктор Глинкман, поворачиваясь в кресле.

— Доктор Глинкман… приветствую вас, — сказал Генри.

— Очень славно, что вы зашли, — сказал доктор Глинкман. — Извините, что не встаю.

— Ну конечно, конечно.

— Я не только слеп и глух, но еще и ленив. — Доктор Глинкман рассмеялся. Он был едва ли много старше Генри, но держался как старик.

— Вы в хорошем настроении, — сказал Генри.

— Всяко бывает, — сказал доктор Глинкман; улыбка сбежала с его лица, черные стекла очков смотрели в потолок. — Сегодня думаешь о своих печалях, завтра о своих радостях.

— Это верно, — сказал Генри.

— Мои глаза отказались мне служить, — сказал доктор Глинкман. — Но зато у меня есть жена, которая сущий ангел, и сын — весьма симпатичный бесенок. — И он опять засмеялся.