А еще я вдруг ощутил, что смертельно замерз там, в холодильнике. Внезапно озноб продрал до пят, аж передернуло всего, зубы заклацали — начался отходняк.

Я присел на корточки и скрючился, обхватив себя руками, еле сдерживая рвущийся наружу крик. Ой, как же мне холодно было! Увидев такую картину, представители сексменьшинств поползли к выходу, тихо подвывая и придерживая штаны.

В этот момент откуда-то сверху раздался скрип давно не мазанных дверных петель, затем невнятное бормотание и быстрые шаги по ступенькам.

По лестнице, ведущей с первого этажа в подвал, буквально скатился дед — маленький, бородатый, смердящий за два метра бражкой или еще там какой гадостью, упакованный в здоровенные — размера на четыре больше, чем надо, — некогда белый халат с желтыми, спонтанно расположенными пятнами неизвестного происхождения.

Не обратив абсолютно никакого внимания на движущихся навстречу ему педерастов и полностью проигнорировав факт моего присутствия в помещении, дед рысью бросился к холодильнику.

Сорванная дверь на несколько секунд его озадачила. Потоптавшись около нее и продолжая бормотать под нос малопонятные изречения преимущественно восклицательного характера, дед рванул в холодильник.

Я с трудом переборол озноб и из любопытства последовал за ним, ослабив контроль за педерастами, которые, воспользовавшись этим обстоятельством, мгновенно исчезли из поля зрения.

Лишившись двери, холодильник был теперь освещен. Я заметил, что сверху на косяке находится рычажок с колесиком — что-то типа реле, по-видимому. Зайдя следом за дедом внутрь, я получил возможность осмотреть помещение, в котором некоторое время назад испытал ужас, граничащий с помешательством.

Ничего особенного, обычный промышленный холодильник. Стеллажи в три яруса — такие же, как и снаружи. На каждом — по два, а где-то и по три завернутых в простыню кадавра. Понятное дело, по летнему времени — дефицит лежачих мест. Зато стеллажи возле одной стены были полностью заставлены… ящиками с апельсинами. Тонны две, а то и все три — автоматически прикинул я. Во дают!

Между тем дедок добрался до стеллажа, на нижнем ярусе которого лежал всего один труп — с вытянутыми по швам руками, лицом вниз, наполовину укрытый простыней.

Озадаченно поприседав возле конечного пункта своего маршрута, дед всплеснул руками, развернулся и двинулся в обратную сторону. Поскольку я в этот момент подошел ближе, он уткнулся в мое плечо, поднял глаза и, обдав меня ужасным перегаром, растерянно пролепетал:

— А ты, это… А? — Опять развернулся к стеллажу, затем, покрутив головой, снова обратился ко мне. — Уже, да? Сам, что ли? А дверь, это… А?

После чего я окончательно убедился, что был не прав в отношении ни в чем не повинных пидоров, подозревая их в соучастии с теми, кто произвел закладку моего тела в этот мерзкий холодильник.

Дед — вот кто подлинный соучастник, гиена морговского дела, хранитель апельсинов, вбирающих в себя ядовитый трупный запах.

Придя к такому выводу, я без особых эмоций ухватил деда за бороду и, прижав к стойке стеллажа, легонько придушил нажимом предплечья, закручивая бороду на себя. Семь секунд спустя, когда морговская гиена захрипела и стала сучить ногами, я чуть отпустил, дал отдышаться и велел:

— Рассказывай: кто? Что говорили? Сколько дали? Быстро!

— Я их не знаю! — проверещал дед. Язык у него сейчас не заплетался. Очевидно, после шейного массажа. — Они тебя принесли на носилках… Сами в халатах… Врача с ними не было. Я им, дескать, давайте направление. — Дед завиновател взглядом. — Сказали, что пошутить хотят… Они мне пузырек дали. — Тут дед сделал паузу. Я тотчас же возобновил давление на горло, он затряс руками, тогда я чуть отпустил. — Пошутить хотели! Пусть, говорят, полежит минут десять. Как кричать начнет, откроешь… А я закемарил… Прибегаю, смотрю — Беркович лежит, а тебя нет… И дверь…

— Кто?!!

Меня будто током шибануло в затылок.

— Кто лежит?!

— Беркович… — Дед испуганно уставился на меня. — Я почему запомнил. Утром его на вскрытие возили, так была целая куча народу. И все: ах, Беркович! Ох, Беркович! Он на стеллаже один лежал, остальные по двое-трое, вот они тебя к нему, наверное, и подложили…

оставив деда в покое, я сделал два шага, подтянул на трупе простыню повыше и, стараясь не задеть голого тела руками, повернул его лицом к себе. И тут меня аж передернуло — вспомнил, что некоторое время назад лежал с ним в обнимку на этом самом месте.

Однако весьма своеобразные шутки у моих новых знакомых.

Это был Беркович. Я сразу узнал его, несмотря на искаженное лицо, — недаром изучал каждый шаг банкира целых две недели.

От подбородка до паха он был разрезан ровно, словно по линейке. И зашит капроновой леской — внахлестку, неравномерными крупными стежками.

Как вы себя чувствуете, уважаемый читатель? Если хорошо, тогда дай вам бог здоровья и долгих лет жизни, вы в моем участии не нуждаетесь.

Можно сделать вывод, что у вас крепкие нервы. И что вас ничем не удивишь и не напугаешь. Вы уже привыкли к ежедневным сообщениям в газетах и по ящику, что там-то убили, там-то взорвали… вы вздыхаете (а может, уже и не вздыхаете) и говорите что-то вроде того, что, мол, всякое бывает…