— Напрасно. Я виновенъ и не заслуживаю снисхожденія. Сегодня же буду цловать ея ручки. Вы меня повезете къ ней?

— Обязательно. Мы обдаемъ дома, а вечерній чай пьемъ у Натальи Валентиновны…

— Послушайте, а Володя, вашъ племянникъ, горячая голова?.. Лидеръ крайней лвой будущаго парламента? Живъ? здоровъ? И главное — цль? Цль? Вдь за его ораторскія вспышки на сходкахъ онъ рано или поздно обязательно укатитъ по моему недавнему адресу…

— Да, знаете, этотъ Володя… Мн стоитъ большихъ усилій и трудовъ сдержать его отъ безумныхъ подвиговъ… Но, слава Богу, въ этомъ году онъ кончаетъ университетъ и теперь какъ разъ держитъ экзамены… Тамъ займется длами и, по всей вроятности, кристаллизуется…

— Какое хорошее слово — кристаллизуется!.. Слово благородное, научное, но я сказалъ бы: чтобъ его чертъ побралъ, это слово!.. А скажите, мой дорогой, разв это неизбжно?

— Что? Кристаллизація?

— Да, да, вотъ это самое…

— Почти.

— Но вдь я же. напримръ, не кристаллизовался?..

— Вамъ помшалъ талантъ… А онъ, слава Богу, кажется, избавленъ отъ этого бремени… Ну, вотъ и наша улица и мой домъ… Милости прошу, пожалуйте.

Они остановились у подъзда. Выбжалъ швейцаръ и, почтительно поклонившись Зигзагову, сказалъ:

— Мое почтеніе-съ, Максимъ Павловичъ!

— А, здравствуй мой благосклонный читатель и теска! — сказалъ Зигзаговъ.

Швейцаръ Максимъ дйствительно былъ исправнымъ читателемъ фельетоновъ Зигзагова и очень одобрялъ ихъ. Онъ взялъ съ козелъ чемоданъ и попробовалъ его на всъ.

— Только и всего-съ? — иронически промолвилъ онъ. — Не много у васъ добра-съ, Максимъ Павловичъ! А, впрочемъ, зато въ голов много-съ!

Зигзаговъ поднимался по лстниц и, какъ ребенокъ, всему смялся — и замчанію швейцара-тески, и самой лстниц — широкой, красивой, устланной мягкимъ ковромъ, и своему возвращенію, и ласковости хозяина.

На площадк второго этажа уже была растворена дверь. Они вошли.

Левъ Александровичъ занималъ обширную квартиру въ своемъ дом. Въ ней было много комнатъ, отдланныхъ богато и со вкусомъ, но неимвшихъ никакого назначенія. А жилъ онъ въ квартир вдвоемъ съ своей сестрой, Елизаветой Александровной.

Эта почтенная особа — очень высокая, крпкая и нсколько грубовато сложенная, ступавшая твердо и ршительно своими большими ногами, самолично нарзавшая къ обду хлбъ, ветчину и всякія закуски при помощи своихъ рукъ, по виду созданныхъ для работы, обладала миловиднымъ, хотя не первой свжести, лицомъ и прекрасными свтлозолотистыми густыми волосами.

Въ лиц ея было сходство съ братомъ, а зубы и улыбка длали это сходство очень замтнымъ. Ей было не меньше тридцати лтъ и правду сказалъ Левъ Александровичъ, — у нея было не мало случаевъ выйти замужъ и именно такъ, какъ она хотла: за человка солиднаго возраста и почтеннаго положенія, — но она отклоняла главнымъ образомъ изъ любви къ брату.

Если вс въ город и вообще — знавшіе Льва Александровича по его исключительной карьер — считали его человкомъ выдающимся, то Елизавета Александровна ни на минуту не сомнвалась въ его геніальности.

За двадцать лтъ этотъ человкъ, когда-то, по окончаніи университета, поступившій на службу въ пароходное управленіе маленькимъ скромнымъ органомъ, достигъ вліянія ршительно во всхъ торговыхъ и промышленныхъ отрасляхъ, какія только были въ этомъ огромномъ коммерческомъ город. Ршительно все до него касалось, всюду онъ былъ важнымъ человкомъ, обо всемъ съ нимъ совтовались и все находилось отъ него въ прямой или косвенной зависимости. Тамъ онъ былъ предсдателемъ, здсь членомъ правленія, тутъ просто вдохновителемъ.

Ничего не производя и ничмъ не торгуя, онъ нажилъ большое состояніе и при томъ, — какъ хорошо знала Елизавета Александровна, — безъ воровства или какихъ бы то ни было сомнительныхъ способовъ.

И она удивлялась только одному, что такого человка, котораго она считала единственнымъ во всей Россіи и, можетъ быть, даже въ Европ, не зовутъ управлять государствомъ.

Однако, въ послднее время и тутъ появилось какое-то движеніе. Братъ говоритъ ей о какомъ-то предложеніи со стороны Ножанскаго. Значитъ, спохватились.

На себя она смотрла, какъ на прирожденную хранительницу братскаго благополучія. Она должна была заботиться о его здоровь, о его удобствахъ, беречь его добро и охранять его отъ всякихъ напастей. Она привыкла такъ думать съ пятнадцати лтъ, когда посл смерти отца перешла на попеченіе брата и ей уже казалось, будто Левъ Александровичъ безъ ея охраны не можетъ обходиться и что на другой день посл того, какъ она уйдетъ отъ него, онъ будетъ умирать съ голода, лишится всего своего добра и вообще будетъ безпомощенъ.